Транслит

Демонстрации и профессионализм

Вынесение чтений на улицу без критики самой идеологии и индустрии литературы отдает декоративным демократизмом, полагает ПАВЕЛ АРСЕНЬЕВ

Дальше ›

«Косности косней»: ответ Павлу Арсеньеву

ИГОРЬ ГУЛИН считает: осмысливать отношения со средствами производства не означает, что нужно жертвовать сложностью и правдой ради призрачной «эффективности»

Дальше ›

Возможно, отечество действительно в опасности, как пишет Игорь (тем самым демонстрируя чувствительность к нарративам, обрамляющим дискуссию о внутрицеховых моментах и микрополитике сообщества), нам здесь из Питера действительно хуже понятно, но все раз уж начали, хочется сделать несколько замечаний еще - уже по следам опубликованных реплик.

Не хотелось бы воспринимать цветность сопровождающих тексты фотографий как суггестивный индекс, должный подготовить к интерпретации одного из текстов как черно-белого, не чувствительного к полутонам, т.е. плоского (в арбитраже чего издревле специализируется Николай Кононов за неимением иных интеллеггибельных инструментов), и другого, как полноцветного, т.е. не готового "жертвовать сложностью и правдой ради призрачной эффективности", но уже лид к тексту Игоря, что называется, доставляет. Кто ж действительно с этим не согласиться (во всяком случае среди целевой либеральной аудитории), что ради эффективности (тем более призрачной, что, видимо, должно пониматься как ее конститутивное качество) можно было бы пожертвовать "сложностью и красотой". Чуть позже с ними в ряд встанет еще и "искренность", и даже совсем уже сильнодействующая и обычно дискурсивно не зайдествуемая "правда". Однако кто совершает перенос и кто конструирует удобного для критики оппонента? О каком счастье тысяч, какой эффективности и у кого идет речь?

Однако сперва на счет т.н. фактов. Полагаю собравшимся не стоит объяснять, что факты бывают не только физические, но и факты высказывания, факты дискурса, не говоря уж о фактах литературных (в данном случае, впрочем, они не вполне относятся к делу, речь о быте литературы вообще, а не о ее экземплярностях). Когда акция дискурсивно опосредована до, является чтением текстов сама по себе и контекстуализирована с помощью интервью после, в чем спрашивается оно состоит еще и в каком виде мы будем ее иметь уже через неделю, не говоря, через год, как не в совокупности высказываний участников? Может быть, кто-то зафиксирует аффективный шлейф (в какой форме?), но он, как пишет, Игорь, так себе. Поверим на слово за неимением возможности присутствовать лично. Следовательно, анализировать риторику, выстроенную вокруг этой акции оказывается вполне оправданным и чуть ли не единственно возможным жестом интереса.
Что до мелких противоречий, то, разумеется, высказывания "рядовых участников", в случае если они совпадают по своему апломбу с организаторским, обрушается как раз предположение, что "все шли с разным". "Тексты и неочевидные стратегии использования городского пространства" - очень интересно, но можно ли было узнать об этой составляющей хотя бы во время чтений, если не с дистанции? Все могли идти с чем угодно, но только единственная группа называлась именно "Стихи против ОМОНа", все СМИ перепечалаи именно этот текст и даже если не был написан в жанре манифеста (с чем можно поспорить просто по тексту?), он поневоле стал трактоваться как коллективное заявление, и после этого монополия на интерпретацию (коллектива) организаторов была закреплена не жж-постом, а интервью К. Бандуровского радио "Свобода". И, к слову, чтение текстов в городском пространстве - не самая неочевидная стратегия его использования.

Что до отсылки к оттепельным чтениям, то она имеет место именно в заявлениях самих чтецов у Маяковского, тогда как я брал на себя скромную задачу упоминания такого ее атрибута как настойчивость и только. Возможно, думал я, если упомянуть, что эти ребята пытаются навести свою генеалогию от оттепельного энтузиазма, то современной "инновативной поэзии" будет угодно проговориться о несколько отличающихся и отстоящих от этой линии собственных истоках (в неподцензурном советском, имеется в виду). Ну да не судьба, поэтому и приписывать не будем.
Ну и наконец что касается самого сакраментального момента, вчитанного в мой опус, на вежливой постановке под вопрос которого и держится вся реплика Игоря. Это возвращаясь к "сложности и красоте". "Отказ от техники версификации", что было квалифицировано как потенциальное следствие рефлексии собственных средств производства (т.е. литературной техники, прежде всего, а не ручки или клавиатуры, хотя и этого тоже, ведь мы все чувствуем разницу во взглядах тех, кто намерен учиться в ЛитИнституте, и тех, кто, значит, пойти (пытаться) во ВГИК на режиссуру), так вот, главная коммуникативная аберрация имела место, когда этот самый "отказ" был интерпретирован как хрестоматийный призыв "наступить на горло песне" (что и повлекло за собой всю фразеологию попутников, строителей и перековки). Однако под "отказом от техники версификации" - при всей двузначности фразы (отказа вообще или от наличного состояния техники) подразумевалось нечто более замысловатое и одновременно, казалось, прочно входящее в горизонт дискурсивного ожидания молодого поэтического сообщества г. Москва: а именно, секуляризация сладкоглосой поэтики до чего-то более самокритического, остраненного, разъятого, того, если угодно, что проихсодило с техникой версификации в language school, когда она оказалась связана с критической теорией, феминизмом, постколониализмом и т.д. Это, конечно, тоже своего рода наступание на горло и тоже политизация. Но такие, которые было бы значительно более сложно объективировать (и с которыми полемизировать), чем специально выволоченных чучел из шкафов литературной полемики 30-х гг. А пока имеем еще одну манифестацию здравого смысла в рамках той самой идеологии и индустрии современной литературы.

21 мая в рамках Майского конгресса в Киеве во дворе кинотеатра "Жовтень" (ул. Константиновская, 26) альманах [Транслит] участвует в книжной художественно-публицистической ярмарке.

В 14.00 дискуссия с редакторами журналов и книг: Надежда Парфан ("Политическая критика", Украина); Владимир Артюх ("Спільне"); Кирилл Медведев, Олег Журавлев (литературно-критический альманах [Транслит]), Дмитрий Виленский (газета "Что делать?"); Арсений Жиляев ("Художественный журнал"); Кирилл Медведев (Свободное Марскистское издательство).

На ярмарке будут распространяться последний выпуск альманаха и книги серии *kraft по издательским ценам.

Полная программа на сайте журнала PROstory, в которой:

В 20.00 в арт-пространстве LabCombinat (ул. Нижнеюрковская, 31)
Концерт группы "Аркадий Коц"

В 22.00 ночь поэзии на холме, напротив арт-пространства LabCombinat:
Кирилл Медведев, Эдриен Митчелл, Бертольд Брехт, Абай Кунанбаев и др.

Либеральная поэтическая публика активно осваивает формы маргинального (с ее же точки зрения) бытования поэзии, подчеркивая неожиданную своевременность создания "островков вменяемост и" и "напо лнения пространства смыслами". Опять же: никаким смыслом улица, разумеется, не рисковала наполниться, пока сегодня не произошла "демонстрация профессионализм а" у памятника Мандельштаму. Здесь можно ознакомиться с составом (и текстами) участников, по словам организаторов, носящий совершенно непартийный характер, и одновременно явно призванного дистанцироваться от нежелательных топографических и идеологических ассоциаций.

Здесь же - в продолжение темы литературы и протеста - имеет место примечательный пример либеральной самокритики после неудачной попытки разделения литературы на "белую" и "небелую" по признаку профанирующего "дело письма" участия в протестных акциях:

Проблема для меня здесь (как для читателя) — в позиции автора, который как бы изымает себя из этой ситуации постсоветского руинированного мира — и смотрит на него извне. И тут я хочу спросить — а откуда извне? Когда такая позиция встречается в текстах авторов, родившихся позже середины восьмидесятых, она хотя бы психологически понятна: их там не было. И ответственности своей они не чувствуют, и того, что сами являются частью этих самых постсоветских развалин, не чувствуют тоже — и они, некоторым образом, в своем праве.

Мы же завтра участвуем еще вот в этом прекрасном мероприятии, приходите:

Originally posted by falanster at Зеленая лампа

Между тем, в рамках продолжающегося фестиваля экспериментальной поэзии EXPERIENCES III: "Метроном" в Новосибирске сегодня (18 мая) пройдет видеопоказ конкурсной программы фестиваля видеопоэзии «ОЧЕВИДНО», в котором участвует новый поэтический фильм Лаборатории Поэтического Акционизма.
Начало в 19:00 в Кинозале «Синема» (Каинская, 4)
UPD: Как сообщают организаторы, работа ЛПА получила приз зрительских симпатий.

А завтра, 19 мая - на поэтическом вечере «Код города» - пройдет мини-презентация последних выпусков альманаха [Транслит], в которой примут участие Михаил Немцев и Александр Горнон, который впоследствии также прочтет свои стихи вместе с другими авторами.

На мероприятии будут распространяться все последние выпуски альманаха и книги серии *kraft по издательским ценам.
Начало в 17:00 в кабаре-кафе «Бродячая собака» (Каменская, 32)

Маяковские чтения прошли 13 мая у памятника казахскому поэту Абаю Кунанбаеву в лагере на Чистых прудах

13 мая на дизайн-заводе "Флакон" (Бол. Новодмитровская, 36) в рамках Фестиваля Экспериментальной Культуры "В Поисках Нового Языка" редсовет [ Транслит ] представляет поэтический блок:

15.30 - 16.00 Павел Арсеньев прочтет лекцию "Литературный труд: своими словами и своими руками» и представит поэтическую серию kraft.
16.00 - 16.40 Роман Ос(ь)минкин исполнит поэтический перформанс группы «Техно-Поэзия».
17.00 - 18.00 Кирилл Медведев представит последний номер журнала [Транслит] : Литература-советская, а также прочтет свои и переводы стихов других авторов.

Кроме этого в программе лекторий, выставки, Really Free Market, Независимый Книжный Магазин Как Таковой (филиалы московских книжных + импровизированный однодневный zine shop, где можно будет купить американские, европейские и российские зины, в т.ч. [ Транслит ] и *kraft по издательским ценам). Завершают фестиваль экспериментальные театральные постановки: «Внутренний камикадзе» в исполнении коллектива «группа добровольцев Наркомфин двадцать5118», и «Капитан аэробика: победа над солнцем» в исполнении коллектива «Театр-Оккупант».

Полная программа фестиваля

Фестиваль начнет свою работу с 11:00 и продлится до позднего вечера

Сергей Завьялов

Рецензия на «ТРАМВАЙ ИДЕТ НА ФРОНТ»: Стихи поэтов-участников Великой Отечественной войны. Составление, предисловие — Кирилл Медведев. Свободное марксистское издательство, 2011. 67 с.

Опубликовано в #10/11 [Транслит] : Литература-советская

Составление антологии стихов о Великой Отечественной войне, как написанных непосредственно в военные годы (в том числе и в окопах, госпиталях, лагерях военнопленных), так и в разные периоды советской и постсоветской истории, как «важного, уникального источника для понимания феномена СССР в целом и Великой Отечественной войны в частности» (Кирилл Медведев, предисловие) — действительно насущная задача. И задача неимоверно трудная.
Во-первых: какими критериями руководствоваться при ее составлении?
Казалось бы, ответ очевиден: литературными. Но, не говоря уже о склонности к менторству Господина Вкуса (Бурдье), мы сталкиваемся с проблемой свидетельства, поднятой Агамбеном: «хорошая литература» окажется продукцией выпускников МИФЛИ, интеллигентов, горожан, людей со сложившейся социальной биографией (и т. п. по убывающей), не дав, как всегда, слова тем, кто даже если и напечатал что-то, то — в глуши, а может и — вообще не напечатал, да скорее всего — и не записал: так, осталось что-то смутное в памяти товарищей по окопу, по больничной койке, по тюремным нарам. Кто был в той истории «крайним» уж точно будет лишен слова.
Другая проблема: как быть с Самедом, декларативно изображенным на картинке, помещенной в книге? То есть как быть с языками народов СССР, являющимися для нас, в сущности, мертвыми? Что-то в советские годы было переведено на «понятный» , т. е. русский язык, но что? Насколько адекватно? Что делать с материалом, опубликованным на полусотне языков после гибели СССР?
Третья проблема: что делать с «коллаборационистами», то есть, говоря другим языком, с десятками миллионов людей, оказавшимися в оккупации и плену? (Отказ от понимания — то есть отказ от интеллектуальных усилий — сочтем неудачно выстроенной фразой предисловия: автор, вероятно, имел в виду «понимание» в значении «приятие», но, опять-таки: чего конкретно? Каких именно преступлений? И преступлений только или и взглядов тоже?) Тем не менее, один «коллаборационист», правда, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза, в книге присутствует. Вероятно, по недосмотру составителя.
Четвертая заключается в том, какой именно поколенческий опыт уместен в такой антологии: соединимы ли под одной обложкой стихи, написанные участниками событий и теми, кто родился спустя десятилетия после них? И где граница? Будет ли таким опытом опыт того, кто ребенком пережил катастрофу? Или того, кто был травмирован чужим опытом? А опыт тех, кто столкнулся с ней в зрелом или даже преклонном возрасте? Составитель принял решение ограничиться участниками войны, но кого считать участником? Только непосредственно находившихся на передовой? Но при чем здесь тогда Вера Инбер, дама из истеблишмента на шестом десятке?
Далее: как должна быть структурирована книга? По годам написания стихов? По событиям, вызвавшим их появление? По близости / постепенному отдалению / неприятию «официальной точки зрения»? Но что тогда эта «официальная точка», если те же самые «Враги сожгли родную хату» и «Я убит подо Ржевом» двух главных сталинских лауреатов военных лет сразу после опубликования попадают под запрет, а затем объявляются шедеврами?
Наконец, нужен ли книге комментарий и какого объема? Должен ли читатель (пораженный, удивленный, заинтригованный) знать, какова была печатная судьба того, что вызывало его недоумение?
В конце концов: каков должен быть объем книги, чтобы она, с одной стороны, из литературного явления не мутировала в академический свод, не превратилась в еще один рычаг репрессивного аппарата «культуры», но чтобы, с другой стороны, не стала «продуктом», ориентированным на посткнижный паразитарный люмпен.
К сожалению, в антологии «Трамвай идет на фронт» нет не только попыток хотя бы подступиться к решению этих вопросов, но, мало того, даже их поставить.
Из наиболее вопиющих примеров беспроблемного отношения составителя к книге приведу два: стихотворение Симонова «Если дорог тебе твой дом», в котором сохранена советская цензурная правка «так убей фашиста» вместо «так убей же немца», и отсутствие указания на то, что Муса Джалиль писал стихи на татарском языке и что приведенное стихотворение переведено (естественно, с подстрочника) Ильей Френкелем. А между прочим, нет достоверных сведений, было ли это стихотворение написано тогда, когда после попадания в плен (вместе с армией Власова) поэт служил в агитбригаде коллаборационистского легиона «Идель-Урал», или уже тогда, когда его, заподозренного в измене, бросили в Моабитскую тюрьму.
Довольно двусмысленно и название книги, для которого использована кощунственная для любого, кого коснулась Блокада, агитка Веры Инбер: в какие «дремучие снега», «помывшись в баньке», едет один из персонажей поэтессы, если в начале декабря трамваи встали? Куда, какие домохозяйки везут грудного ребенка, если все население ставшего действительно прифронтовым Кировского района было принудительно эвакуировано еще в сентябре?
И последнее (и самое главное): на титульном листе значится: «Свободное марксистское издательство». Однако ничего даже отдаленно напоминающего марксистский анализ в предисловии не содержится. А ведь для него — после помойных ям равно зловонной советской и антисоветской лжи — нетронутое осмыслением поле фактов.
Вот только один из них: раннее (довоенное) советское общество было не просто классовым, но классово антагонистическим. Обычная интеллигентская история поминает в этой связи ограничения в правах (до 1936 года) представителей дореволюционных эксплуататорских классов (включая эксплуататоров сельских, так называемых «кулаков», выполняющих в интеллигентском дискурсе ту роль, которую у юдофобов выполняет «добрый еврей»). Ленинская же дефиниция между рабочими и крестьянами обычно с брезгливостью игнорируется (для интеллигента «плебеи» — как для расиста негры: все на одно лицо). Но именно война демонстрирует классовую пропасть между рабочим классом и колхозным крестьянством. Эта демонстрация являет доходящую до нескольких крат разность в цене человеческой жизни, так как колхозники рекрутировались почти исключительно в пехоту, тогда как рабочие — в части, связанные с техникой, например танковые (ну а что касается лиц со средним образованием, то они почти исключительно направлялись на офицерские курсы). Разные рода войск — это разные шансы выжить. И в советской поэзии об этом есть глухие свидетельства. Так, пехотинец Василий Теркин, вернувшись после ранения в родной полк, не встречает ни одного знакомого лица, но слышит эпические сказания о себе, дошедшие от погибших.
Вообще говоря, пришло время задать «литературе» и, в частности, «поэзии», непристойный вопрос: голос какого класса выдается за голос «народа»?
И кто виноват в том, что историческая мифология в эпоху тотального контроля над массовым человеком с помощью технических средств не находит сопротивления даже в среде тех, кто, казалось, должен быть последней надеждой на то, что человек как феномен еще не умер? Я имею в виду среду левых художников и интеллектуалов.
Или, может быть, мы имеем дело всего лишь с деклассированной гибелью СССР советской интеллигенцией? А название «марксистский» — что-то вроде портрета Че Гевары на футболках тех, кто вообще-то мечтает о карьере менеджера?

Чрезвычайно симптоматичные ответы и вопросы, берем на заметку, чтобы было что ответить на вопрос-восклицание "да кто же это говорит такое, вы сами выдумали себе противника":

Юрий Кублановский: Поэзия уходит из мира. Она — дело аристократическое, не в смысле, конечно, кастовости, а в смысле бескорыстия и утонченности творческого процесса. Но технотронная цивилизация — это цивилизация масс. И в ней не уберечься некоммерческим видам творческой деятельности. Кроме того, продукты такой деятельности требуют времени для несуетного углубленного постижения, смысл которого — интимная культурная радость. Но все меньше людей, у которых есть такое время в распоряжении. <...> Искусство в большой степени превратилось в средство для наживы, поэт должен быть сейчас пиарщиком, лукавцем и шоуменом. Известность можно получить, только переступая через собственное достоинство.

Может быть, дело не столько в том, что "надо быть пиарщиком и шоуменом", а просто пора отказаться от мессианской роли поэта и стать просто частным лицом? Причем это не означает отказа от гражданской позиции...

— Сознание русского художника не секуляризировано, исторически так сложилось. А быть просто честным филистером и при этом гениальным стихотворцем у русских не получается.

<...> какую миссию выполняет поэт в мире?

— Миссию участия в красоте мира и умножение этой вот красоты. Сколь бы ни был мир уродлив, все мы знаем, что красота все-таки его составная часть. эту миссию поэт и выполняет. Он, повторяю, умножает красоту мира, окормляет ею современников и потомков.

Я очень часто слышу от старшего поколения литераторов, что раньше сопротивляться было в чем-то проще. В чем?

— В несвободном мире свободное высказывание казалось эффективнее, поскольку было сопряжено с риском испортить себе привычное течение жизни, потерять работу и прочее. Это был поступок, за который человек нес ответственность. Противостояние закаляло, влияло на нравственный климат общества. А это дорогого стоит. <...> При советской власти в значительной части интеллигенции было бескорыстное желание служения культуре. Я имею в виду учителей, музейщиков, тех, кого в 1990-е годы презрительно окрестили бюджетниками и задавили нищетой и чувством незащищенности и ненужности. Советская власть была ложью, но меня, например, мама-коммунистка учила, что деньги — это зло, что надо бескорыстно работать на пользу отечества... И была ведь права по сути.

А вам не кажется, что сегодняшнее обращение общества к религии в чем-то, увы, замена прежней идеологии, заполнение пустоты, оставшейся после ухода коммунизма?

— Конечно, замена, но замена очень хорошая.

Полностью по ссылке http://kommersant.ru/doc/1917181



Пример окормления потомков красотой:

...Только, милая, снова
знай, что я не сметливый хорек.
Я заветное слово
с загрудинною болью сберег
и не хрень диамата
положил на надгробье эпох,
а на стеклах когда-то;
колосившийся чертополох,
что в наследство достался
нам от прежних арктических зим,
от уездных вокзалов,
задымленных на подступах к ним.

Справка: Иосиф Бродский, написавший послесловие к одному из первых поэтических сборников Кублановского (1981), отмечал, что "это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина". Другой нобелевский лауреат, Александр Солженицын, писал, что поэзия Кублановского отличается верностью традициям русского стихосложения и "ей свойственна интимная сродненность с историей и неуходящее ощущение Бога над нами".