September 26th, 2013

несостоятельность: Жижек против Хомского

base_160bd66258В пандам готовящемуся выпуску о прагматике редактор отдела критической теории [Транслит] Александр Смулянский написал об одном доксографическом обмене репликами, а также о том, на каких условиях он проходил и что в нем действительно могло бы произойти.

<...> характерный для современности предрассудок заставляет полагать, будто любое событие, которому посчастливилось происходить на глазах у широкой аудитории, непременно является показательным или же «вскрывает глубинный конфликт». <...> Именно это вызывает фантазию о «взаимодополнительности», с обоснованием которой прекрасно справляется общее мнение, полагающее одного из них фантазером и авантюристом и признающее за вторым добродетель научного здравомыслия, позволяющего ему твердо держаться того, что ему уже известно — то есть, как это порой называют, «придерживаться реальности».

Так, восхвалять присущую одному из спорящих трезвость означает тем самым намекать, что оппонент предпочитает обитать в эмпиреях. Проблема в том, что в случае с Жижеком и его звучным политическим ангажементом делать такой вывод просто неловко. Чтобы предупредить его, комментаторам приходится добавлять, что мысль Жижека тоже имеет некоторые виды на «действительность», но в каком-то ином смысле — оговорка, инфантильная во всех отношениях. Это касается и всех прочих дурных и хороших качеств, которые интеллектуальная общественность то и дело обнаруживает в данных фигурах.
Перспектива, создаваемая подобными толкованиями, обманчива как знаменитые кубы Неккера, стороны которых с одинаковым успехом в зависимости от восприятия могут считаться как ближними, так и дальними. Другими словами, все это докса чистой воды. В связи с этим любопытно, что и сам спор Жижека и Хомского — как бы публике на потребу — развивается в духе типичного доксографического столкновения. Другими словами, это интеллектуальная склока, наполненная взаимными нападками и замечаниями по поводу репутации противника.
При этом самое интересное, подмеченное древними греками относительно доксы, состоит как раз в том, что, невзирая на ее полемичность, существо конфликта она не затрагивает. Столкновение докс — это дискуссия, характеризующаяся тем, что вопрос, который мог бы послужить причиной конфликта, остается не поставлен. Это не означает, будто по этой причине стороны могут легко примириться. Напротив, именно ввиду отсутствия конфликта столкновение может продолжаться вечно.

Проблема не только в том, что спорящие стороны не понимают друг друга — ни одному спору это еще никогда не мешало. Гораздо более фатальным оказывается непонимание условий, на которых спор имеет место. <...> Искать его нужно не в том, что или даже как было сказано — хотя многие заметили именно это. Важно иное: все сказанное в итоге заместило собой нечто такое, о чем речь так и не зашла. В некотором смысле уполномоченный выказанной Хомским открытой неприязнью, Жижек получил право именно сейчас открыто поставить вопрос о том, что же отличает его собственную мысль от интеллектуальной традиции, с идеальным образчиком которой он в данный момент обменивается репликами. Что действительно в этом столкновении могло быть поставлено на кон, так это возможность обосновать отказ от инструментария, на страже которого продолжает стоять Хомский и без которого каким-то образом обходится Жижек.

Именно это по-настоящему волнует интеллектуальную аудиторию и именно по этой причине она с таким оживлением встретила этот нелепый во всех отношениях спор. На самом деле, всех интересует вопрос о том, как можно (и можно ли вообще) обходиться без того академического common sense, который на долгое время сделался единственной официальной средой мысли.
Действительно, всех уже давно занимает вопрос, до какой степени невозможно избежать определений, компульсивно производимых в сфере так называемых «наук об обществе», по ведомству которых весьма неохотно прописывают и Жижека, а также всех прочих, кого «не понимает Хомский». Речь идет о среде, для которой немыслимо никакое размышление, если оно не предваряется определением того, что такое «общество». В этой среде просто не представляют, как можно мыслить, не давая описания «человеческой природы», «личности», «сознания», «деятельности», а также, если исследование сворачивает в этическую область, «справедливости», «морального сознания» и многих других «существенных вещей». Именно без этого обходится Жижек, вызывая тем самым непреходящее возмущение, по силе сравнимое с реакцией на крупные политические события — всякий раз встает вопрос, какое право на подобные пропуски имеет исследователь, смеющий претендовать на серьезность. Научное сообщество отвечает на это жестом предостережения, зловеще предрекая, что за подобную экономию придется дорого расплачиваться.

Речь в данном случае идет вовсе не об «индивидуальных особенностях стиля». Даже то, что служило главным идентификатором жижековской инициативы — распространение лакановского наследия — не дает полного представления о той роли, которую эта манера сыграла. Подлинное ее значение в том, что она противостоит убеждению, согласно которому существует лишь один способ дать представление о вещах — сделать их предметом исследования и обсуждения. Критикуя данный подход, иногда замечают, что не всякое обсуждение гарантирует осмысление. На самом деле, предрассудок работает в обратную сторону: чтобы создать возможность помыслить предмет, нужно говорить только и исключительно о нем самом. На тавтологии подобного рода любая научная инициатива как раз и основывается.
Не обсуждая историю институционализации этого допущения и, в частности, его следствий для социальной теории, можно заметить, что оно противоречит самому устройству речи, в рамках которого для того, чтобы придать разговору или мысли определенное направление, вовсе не обязательно отсылать к предмету непосредственно. Хорошо известно, что именно намерение во что бы то ни стало выдержать прямоту и исчерпывающий характер изложения неизбежно приводит на практике к характерному для академического письма обскурантизму.
В этом смысле закономерно, что именно в «обскурантизме» представители социальных наук обвиняют тех, кто невольно оспаривает у них поле. Ирония заключается в том, что в рамках этих наук можно преспокойно написать десятки исследований на тему «идеологии» и так и не выявить в ней того основного, что зачастую приоткрывает изложение, даже не претендовавшее на специальное освещение вопроса. При этом, разумеется, тот, кому удалось продвинуться таким образом, напрасно стал бы ожидать от специалистов восхищенного признания своих заслуг.

На самом деле, главная ошибка, допущенная Жижеком, состоит в том, что он неверно определяет, что значит «ошибаться». Ошибаться — это не значит недооценивать злодеяния красных кхмеров. Ошибаться — это, прежде всего, не отдавать себе отчета в том, какого эффекта добивается твое собственное изложение и каких последствий в свете этого стоит ожидать.

Полностью