November 5th, 2013

разрушение изобразительности нарративными средствами

base_c8ad60687eРедактор отдела критической теории [Транслит] Александр Смулянский разбирает проблемы экранизации текста Фицджеральда, обнажающие и проблематичность традиционного сюжетно-эмпатического подхода к чтению самого романа.

Любая из экранизаций лишь следует за сложившимся вокруг первоисточника предубеждением, согласно которому «читать «Гэтсби» — значит вкушать запечатленный в нем «колорит джазовой эпохи» вместе с разворачивающейся на его фоне колоритной «жизненной драмой». Именно это систематически за «чтение» и выдают.
Уместно здесь напомнить, что акт чтения никогда к восприятию «картины» не сводился. Это особенно справедливо для «Великого Гэтсби», текст которого недвусмысленно говорит о том, что он предпочтет оставаться именно «текстом» — то есть изложением, ни в каком чувственном подкреплении не нуждающемся.
В этом смысле «Великий Гэтсби» — это в своем роде единственное литературное произведение, причиной фальсификации которого выступает не бесцеремонность режиссера, а убежденность литературного критика, утверждающего, что текст представляет собой пищу для чувственного восприятия или же, другим словами, для воображения.

При этом понять из текста, действительно ли здесь имеет место издевка, нельзя — используя литературоведческий аппарат, можно сказать, что здесь невозможно проделать процедуру, которую литературная критика 60–70-х годов называла «определением нарративной интенции». Таким образом, рассказанная Гэтсби история — это не просто безвкусная фантазия, стыдливо прикрывающая — или преувеличивающая — его собственные чувства. О том, что именно побуждает Гэтсби пуститься на эту имитацию, снова нельзя даже гадать. В этом смысле у Карравея, который волей-неволей за пределы этого абсурда оттеснен просто не хватает мужества озвучить то, что бросается в глаза с самого начала. Учитывая эту неспособность, трудно было бы требовать большей стойкости от читателей, которым как воздух нужна банальность любовной неудачи, расставляющая все по местам.
Вопреки этому решить, что речь идет о «трагедии отвергнутой любви», со слов самого Гэтсби ничуть не легче, чем дождаться выражения искренних человеческих чувств от персонажей Беккета или Селина. В этом смысле приходится говорить о заблуждении, жертвой которого, во-первых, пал сам Карравей и под которое неизменно подпадают также и поколения читателей.

Главная ошибка состоит в том, что все столкнувшиеся с Гэтсби — как по ту, так и по эту сторону текста — делают одно и то же: прежде всего они пытаются узнать, что же в реальности заставляло Гэтсби говорить таким образом. Это и означает «читать текст как роман». Напротив, преподносимый текстом урок состоит в том, что ожидать прояснения в этом отношении совершенно напрасно.

Все это постепенно убеждает, что тайну романа составляет вовсе не любовная тематика — по крайней мере не сама по себе, поскольку сама по себе она вообще мало на что способна. Не могут ее исчерпать ни темные тропы карьеризма, ни посмертное одиночество героя. Напротив, последней тайной — а говорить можно только о тех рубежах таинственности, которые действительно обозначены в тексте, — является глухая непроясненность того, что все это значит для самого Гэтсби. Именно этой неясности при чтении стараются избежать — ни один традиционный сюжетный роман (а в отношении «Гэтсби» иллюзии сюжетности и, стало быть, целевой связности очень упорны) ее не потерпит. Тем не менее текст ее не предлагает, и в этом смысле то первоначальное недоумение, с которым «Гэтсби» был встречен аудиторией, может получить своеобразное объяснение.
В любом случае все это означает, что традиционный сюжетный подход к «Гэтсби» должен быть пересмотрен. Все непосредственные отношения читателя с якобы описанной в романе «жизненной драмой» прекращаются, равно как отменяются все психологические допущения, без которых эта драма не существует. Обычная процедура чтения должна здесь уступить пониманию того, что не существует никакой «истории Гэтсби», которую можно было бы сделать «изображением». В ней нет ни единого факта, который не был бы странным образом подорван этими совершенно необъяснимыми моментами, так и не получившими в повествовании разрешения.
<...> все режиссеры проявляли в итоге удивительную стыдливость, отказавшись от того единственного пути упрощения, который показал бы, что в судьбе героя нет никакой тайны, кроме самого эффекта абсурдной необоснованности его отношения с предположительно собственной, подозреваемой всеми, кого Гэтсби встречает на пути, «его историей».

Как бы то ни было, этого нельзя увидеть, а значит, нельзя и показать. В романе есть примечательный эпизод, который переводчики неуклюже растоптали, как и практически все прочее. В момент, предшествующий объяснению Гэтсби и обманутого мужа Дейзи, когда последний начинает совершать неловкие намеки на то, что он в курсе способа, которым Гэтсби зарабатывает себе на жизнь, Гэтсби, по словам Карравея, делает своеобразную гримасу, которая в оригинале описывается как indefinable expression, at once definitely unfamiliar and vaguely recognizable, as if I had only heard it described in words. Переводчик передал это как «выражение, знакомое словно бы понаслышке». На самом деле точный перевод: «как если бы я ранее встречал это выражение только в описании». Это значит, что ни о каком актерском «изображении» этого неуловимого выражения и речи быть не может — оно неопределенно (indefiable) именно потому, что его нигде, кроме как в описании, которого к тому же никто, включая самого Ника, не читал и не слышал, не существует. Пытаться театрально передать эту несуществующую мину, исходя из чисто сюжетного представления о том, чем она могла бы быть, — значит попросту дурачить зрителя. В романе об этом нет ни слова — равно как и о многом другом, от чего читательская привычка никак не может отказаться.

Вопреки очевидности, никакого «персонажа» с «уникальной жизненной историей» в тексте нет. Сколько бы ни узнал о нем другой главный персонаж, говорящий о себе «я», он по-прежнему ничего не знает о своем объекте просто потому, что к вопросам биографической истины происходящее в романе не имеет никакого отношения.
Иногда комментаторы замечают, что персонажные характеристики Гэтсби под пером автора вышли «внутренне противоречивыми». Подобная характеристика сама по себе неплоха хотя бы тем, что она не позволяет считать, будто «противоречивость персонажа» — это и есть то, что можно назвать в герое его психологической стороной, проявлениями которой даже самый искушенный в литературных уловках читатель волей-неволей бывает захвачен. Действительно, при чтении далеко не бесполезно отличать так называемый «характер персонажа» от серии элементов, из которых состоит изложение и которая для считывания этого характера бывает более или менее благоприятной. В этот раз она очевидно неблагоприятна <...>

Фактом остается то, что «Великий Гэтсби» очень долгое время читался как роман, осуждающий материальные излишества и оплакивающий подлинные чувства, гибнущие на фоне несправедливого общественного устройства. Здесь, как нигде, сказалось обычное малодушие литературной критики, всегда готовой представить эффекты и странности изложения как вторичные по отношению к «абсурдности бытия в обществе социального неравенства» — толковательная операция, от которой не защищены даже беккетовские романы, но которой все же не позволено исчерпывать их полностью.
Верно, что у «Великого Гэтсби» нет абсурдистского литературного лобби, защитившего бы его текст от неоправданных психологических допущений и от читательской сентиментальности. Он не пользуется поддержкой традиции, которая могла бы за роман вступиться, как вступается она каждый раз за того же Селина или Набокова, когда их пытаются прочесть буквально. При всем этом роман все равно находит силы сопротивляться обычному прочтению. Роль рассказчика в «Гэтсби» как раз и состоит в том, чтобы демонстрировать, как при каждой беседе, при каждом иносказательном описании Гэтсби элемент за элементом уничтожается та связная картина, которую благодаря невинному шпионажу за Гэтсби его наперсник по крохам сумел составить.
В этом смысле, говоря строго, в романе только один источник обманчивого света — это закрепляющееся с каждым новым поколением читателей манера чтения, продиктованная желанием «видеть» там, где следовало бы читать.

http://theoryandpractice.ru/posts/7974-whats-wrong-with-gatsby