December 24th, 2013

слово в его главном значении или эскапизм литературы

251Получается [в последнем романе Уэльбека "Карта и территория"], что писателя приносят в жертву изобразительному искусству. И тут напрашивается трактовка, связывающая отношения литературы и изобразительного искусства в современном культурном процессе, а также место литературы и текста вообще в восприятии общества.

Литература всегда работает со словом; слово — главное средство литературного творчества. Но ещё в конце прошлого века слово активно устремляется в смежные области искусства, в первую очередь изобразительного. Границы влияния литературных средств расширяются, подчиняя себе приёмы других видов искусства. К примеру, московские концептуалисты сначала в прямом смысле внедряют слово в пространство изображения и подчас даже подчиняют изображение слову, а затем — уже представители младоконцептуалистов — сворачивают свои практики до бесед и диалогов, обмена словами и смыслами, за ними скрывающимися. Примеров подобного проникновения литературной составляющей в область искусства можно привести много (в обывательском сознании это соединение слова и современного визуального искусства забавным образом трансформируется в упрёки в неясности последнего), но вот об обратной схеме, ставшей для литературы доминирующей или хотя бы породившей отдельное направление, едва ли можно говорить. Ещё в первой трети прошлого века русский поэт-футурист Василиск Гнедов предпринял, пожалуй, самое радикальное для литературы сближение с изобразительным искусством: свой цикл «15 поэм» он завершил «Поэмой конца», представлявшей из себя пустой лист бумаги, то есть фактически изображение пустоты. Современники Гнедова свидетельствовали о том, что при декламировании этой поэмы Гнедов изображал какой-то крестообразный жест руками, что при очень старательном поиске аналогий в современном искусстве можно рассмотреть как предтечу перформативного чтения.

Но повторяя вышесказанное о том, что главное средство литературы — это всегда слово, становится понятно, что подобные индивидуальные эксперименты по уничтожению или изменению функций слова на массовое литературное производство в целом почти не влияют. Несмотря на то что ещё в 1915 году публике было предложено литературное произведение в форме чистого белого листа, в 2013-м и, смею предположить, в 2015-м, и даже в 2115-м будут выходить вполне традиционные романы, рассказы, повести и пр. Вопрос лишь в том, в каких формах и пространствах эти тексты будут существовать, или, по-другому, на каких носителях они будут появляться. Литература, как показал рубеж 20–21 веков, — самое традиционное, самое консервативное из всех видов искусство. И её консерватизм особенно проявляется даже не в сравнении с изменениями, которые происходят в смежных областях искусства, а в её поведении в переломные моменты для всей культуры.

То есть процесс производства и потребления литературных произведений никуда не исчезал. На первый взгляд, всё вроде бы как всегда. Но на деле у художественной литературы нет и трети былого авторитета, существовавшего во времена гораздо меньших тиражей. Художественный роман мог запросто стать катализатором революции, тогда как сейчас можно вспомнить лишь единичные случаи незначительных общественных волнений, вызванных публикацией романа. (Тогда как настоящие революции происходят посредством совсем других информационных средств). К примеру, роман Салмана Рушди «Сатанинские стихи» вызвал протесты на религиозной почве. Характерно, что последние примеры влияния художественного слова на социальные события связаны именно с религиозной темой.

Дело в том, что важнейшим изменением стало то, что художественное слово больше не объект медитативной или религиозно-мистической практики, как это было в человеческом сознании со времён мифов и священных текстов, а лишь единица, несущая информацию (даже наиболее популярные в последнее время книги — образцы литературы нон-фикшн — направлены на дополнительное образование или получение информации; этот жанр предполагает не создание образов, не творение, а получение информации, расширение кругозора). В эпоху Нового времени, когда с развитием определённых технологий человечество ещё было во власти религиозных поисков и, условно говоря, пока Бог и автор ещё были живы, художественное слово обладало обеими функциями; сейчас же люди не воспринимают слово, как средство для создания какого-то абстрактного образа, сейчас это в первую очередь средство для получения информации. Эпоха гипертекста создала неведомую прежде схему прогрессии, умножающей слова и их смыслы, за которыми уже не разглядеть ни одного образа. Можно воспользоваться противопоставлением «слово-число» из стихотворения «Слово» Николая Гумилева и предположить, что слово, которое «было в начале», побеждено в цифровую эпоху числом.

Поэтому художественная литература сейчас подобна монаху-отшельнику, убегающему от мирских соблазнов: она убегает, если хотите, из гипертекстового пространства, чтобы попытаться сохранить слово в его первоначальном высшем значении. Это вынужденный побег, из-за которого художественная литература сегодня явно выпадает из интеллектуального дискурса и утрачивает значимость и актуальность, отдавая свою главную ценность — слово — информационной и визуальной ненасытности сегодняшнего человека. Мишель Уэльбек, аллегорически изобразивший исчезновение значимости художественной литературы через убийство писателя, не случайно ввёл в свой роман дополнительную линию об архитекторе-утописте и братстве художников-прерафаэлитов, обращающихся к прошлому, в поисках своего Золотого века. Современный большой писатель, работающий со словом в его главном значении, почти всегда эскапист, тоскующий по Золотому веку литературы и выпадающий из культурного мейнстрима, но именно он изредка выдаёт мудрости, к которым общество подойдёт лишь в будущем.

Катя Морозова