tr-lit (tr_lit) wrote,
tr-lit
tr_lit

Category:

текст с внеположной задачей

Предисловие Кирилла Корчагина к книге Романа Осминкина "Тексты с внеположными задачами"

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ СУБЪЕКТ

Часто можно услышать, что сообщество поэтов слишком замкнуто, что в центре внимания современных поэтов находится один лишь литературный быт, не интересный никому за пределами сообщества. Так говорят и сами поэты. Но, в то же время, со времен формалистов мы знаем, что поэзия не может отбросить этот быт, потому что именно он предстает той невидимой невооруженным глазом зоной, где рождается поэзия. Это мир первичной социальности, где поэтические траектории обретают форму, которая сохраняется сквозь годы и незаметно формирует поэта, почти всегда предпочитающего скрывать тот контекст литературной повседневности, что задает дальнейшую траекторию его движения.

Стигматы литературного быта могут казаться чем-то постыдным, что не должно предъявляться без крайней необходимости. Так поступают многие, но не автор этой книги, для которого литературный быт оказывается едва ли не главной темой. Но нельзя сказать, что Роман Осминкин сосредоточен только на внутренних проблемах сообщества: напротив, пространство литературы выступает для него своего рода моделью окружающего мира — пространством социального эксперимента.

обложко

См. #15-16 [Транслит]: Литературный труд, конфликт, сообщество, на обложку которого вынесена кухня коммуны на Кузнечном, а также фильм "Шепот нового", сопровождающий выпуск, снятый там же (ниже)


Место действия большинства стихов этой книги можно установить с исчерпывающей точностью: часто это коммунальная квартира в Кузнечном переулке в нескольких минутах ходьбы от Московского вокзала с окнами на шумный Лиговский проспект — квартира, где на протяжении нескольких лет жили, сменяя друг друга, разные персонажи литературной и художественной жизни, часть из которых была близка к литературно-критическому альманаху «Транслит». Именно там встречаются друг с другом герои Осминкина: режиссер Пьер Леон, поэт и теоретик Павел Арсеньев, «два поэта молоденьких», что после бурной ночи «лежат в обнимку» и многие другие. И мир, открывающийся за пределами этой квартиры, выступает продолжением протекающего в ней быта.

Но в описании этого мира Осминкин далек от непосредственности мемуаров или подневных записей: напротив, этот казалось бы замкнутый, сосредоточенный на самом себе мир преображается в сцену, на которой разыгрывается жизнь поэта. Энергия социальности, возникающая в таком замкнутом пространстве, согревает и освещает персонажей этой пьесы, превращает их жизни в бесконечный перформанс, не позволяя их миру исчезнуть или раствориться в «рыхлой» повседневности. Стихи Осминкина, обнажающие нерв литературной социальности, заставляют вспомнить о проектах домов-коммун двадцатых годов, предполагавших полную прозрачность повседневной жизни: любой совместный быт, с точки зрения теоретиков такой утопической социальности, превращался в быт коллективный, отменявший границы между частным и общественным. Так происходит и в этих стихах, где частное становится публичным, и публичное — частным, а привычная схема повседневных отношений преображается в спектакль с непредсказуемым финалом.

«Сценическое» пространство стихов Осминкина не столько театрализует рутинную повседневность, сколько выступает площадкой для специфического эксперимента, направленного на выработку новой субъективности — нового способа говорить и действовать. Слово и дело здесь всегда идут рядом: названия двух предыдущих книг поэта — «Товарищ-слово» и «Товарищ-вещь» — уже прочерчивают контур этой связи, преобразуя слово и вещь в действие («“Вещь-товарищ”, эта правдивая песнь о труде, исполненная “во вражеских кварталах” эксплуатации одних людей другими»1) — в такое действие, что совершается новым поэтическим и политическим субъектом, изобретаемым тут же avant la lettre.

Этот субъект порожден зазором между словом и делом, неустойчивостью и заведомой ангажированностью любых речевых практик, требующих от индивида не просто плыть в потоке чужих слов и дел, но осознать себя как некую инстанцию речи и действия, в перспективе готовую к пересозданию окружающей действительности. Но для такого пересоздания нужно совершить переход от «малой» социальности литературного сообщества к «большой» социальности общества, и ключом к такому переходу для Осминкина оказывается актуальная политическая повестка.

Некоторые тексты поэта балансируют на грани острого памфлета и иногда — к чему скрывать — переходят эту грань (особенно это касается возглавляемого Осминкиным музыкального проекта «Технопоэзия»), но в большинстве случае сама материя речи не допускает этого перехода. Причина этого в том, что язык памфлета это всегда «конформный» язык — язык здравого смысла, предлагающий остаться в рамках той же, пусть и несколько «усовершенствованной» реальности, в то время как поэтический проект Осминкина предлагает ровно обратное: выйти за пределы автоматизированной речи и привычных отношений навстречу новой субъективности и, в конечном итоге, новой антропологии. В этой поэзии все элементы языка здравого смысла, основы памфлета, приходят в странное хаотическое движение, обнаруживают неожиданные и непредсказуемые связи друг с другом и снова включаются в круговорот семиозиса, означая с болезненностью кровоточащей раны. Они обретают новую причудливую жизнь, заряженную или даже зараженную новым смыслом.

Это перемалывание автоматизированного языка связано с поиском того места, откуда может звучать речь — с позицией говорящего, которая, определяя субъекта, парадоксально избегает любой устойчивости и определенности. Производимая стихами Осминкина субъективность всегда нестабильна, всегда поставлена под вопрос, и это неудивительно: в ситуации, когда общество, кажется, навсегда расчерчено системами «жестких» (оп)позиций, поэт подводит читателя к мысли о принципиальной амбивалентности социально обусловленного языка и неустойчивости всех привычных смыслов.


Такая неустойчивость речи и субъективности заставляет вспомнить об опыте Пригова, тем более что Осминкин сам часто упоминает последнего, но едва ли в этих стихах стоит видеть только попытку продолжить работу предшественника: конечно, если бы московского концептуализма не существовало, поэзия Осминкина была бы другой, но то сходство со стихами Пригова, которое заметно невооруженному глазу, оборачивается радикальным несовпадением задач: если старший поэт «разбирал» мир на фрагменты, то поэт младший проделывает в некотором смысле обратную операцию, пытаясь заново собрать мир, сплавить воедино дискурсивные пласты, отделенные друг от друга аналитическим скальпелем концептуализма.

Это движение от «мерцающего» субъекта Пригова с его неуловимостью, постоянным расслоением на чуждые друг другу дискурсы, к новому «цельному» субъекту, который, впрочем, прежде чем обрести цельность должен пройти через горнило сталкивающихся друг с другом голосов. Эти голоса окликают поэта, «интерпеллируют» его, если пользоваться выражением Альтюссера, требуют ответа на вопрос — кто он и с кем он? Но поиск ответа на этот вопрос, по-видимому, не имеет конца: любой ответ будет заведомо неуместен, и эта ситуация особо остро переживается поэтом, лишенным возможности навсегда определиться с «этими» он или с «теми» (с пролетариями или хипстерами, с поэтами или революционерами).

Осминкин — не единственный поэт, для которого соотнесение с опытом концептуализма оказывается принципиальным. Можно сказать, что для одной из ветвей новейшей отечественной поэзии язык концептуализма неожиданно снова оказался понятным и, прежде всего, в той части, что касается конструирования субъекта: распятый между различными видами «чужой» идеологизированной речи субъект концептуализма, лишенный «собственных» слов, в 2010-е годы вновь оказался современен — более того, его опыт в эти годы стал едва ли не общим. Причину этого можно видеть в развитии новых информационных технологий, социальных сетей и блогов, ставших пространством столкновения различных, подчас непримиряемых друг с другом дискурсов. Субъект выступает точкой столкновения этих дискурсов: он вынужден говорить, но словно бы не может найти места для своей речи — любое произнесенное слово сливается с окружающим информационным гулом. Механика этого процесса заметна в тех стихах Осминкина, где он непосредственно обращается к реальности социальных сетей, представляя ее как часть уже знакомого нам коммунального быта, перенесенного из квартиры в Кузнечном переулке в сетевое пространство (меня лайкнул Лев Лурье / Иванов Петров и Сидоров промолчали / потом меня лайкнула Екатерина Дёготь / и прокомментировал Юрий Альберт…).

В рамках такого «неканонического», намеренно модернизирующего прочтения концептуализма внимание поэта сосредотачивается не на мертвящем языке власти и его деконструкции, но на «адресате» такого языка — на том, кто вынужден непосредственно впитывать этот язык, постепенно принимая его как единственный возможный. И это касается не только языка власти: ангажированным становится любой дискурс — любая речь предстает «чужой», но, в то же время, единственной доступной. Отчасти такая программа соответствует программе Пригова 1990—2000-х годов, переключившего свое внимание с языка власти на другие претендующие на тотальность языки. Но в новом прочтении концептуализма этой программе был придан новый политический смысл: поиск «собственной» речи среди потоков «чужой» оказался созвучен поиску способов политической субъективации, собственного пространства для общественного действия. Но если другие поэты, разделяющие эту программу (Павел Арсеньев, Антон Очиров), готовы впустить «чужие» голоса в собственные тексты, поставить их в центр внимания, то Осминкин скрывает от читателя их присутствие, позволяя им обнаружить себя лишь в отзвуках и следах: все эти голоса уже присутствуют в его речи, они связаны воедино фигурой говорящего, который не передоверяет свой голос никому другому и, более того, настаивает на том, что это голос «Романа Осминкина, поэта». Таким образом, читатель в «реальном» времени видит как развертывается процесс субъективации, каким образом сознание поэта реагирует на проходящие сквозь него потоки «чужой» речи.

Автор этой книги словно бы утверждает, что субъект — это не столько результат, сколько процесс, причем процесс ограниченный только длиной человеческой жизни, ведь никакая устойчивая субъективность невозможна в ситуации, когда индивид снова и снова вынужден отвечать на интерпеллирующий зов, искать свое место в потоке разнородных наплывающих друг на друга дискурсов. И замкнутая литературная среда, находящаяся в центре большинства этих стихотворений, оказывается своего рода сценой для бесконечного спектакля субъективации — спектакля, внутри которого рождается движимое утопической социальностью политическое действие.

1. Роман Осминкин. Товарищ-вещь. СПб.: Альманах «Транслит» и Свободное марксистское издательство, 2012. С. 4.


Сегодня в 19.00 в Книжной лавке писателей состоится презентация книги Р. Осминкина "Тексты с внеположными задачами"
https://www.facebook.com/events/334568020082898


Tags: #15-16, Кузнечный, Осминкин, быт
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment