?

Log in

No account? Create an account

мир разного рода «маленьких надписей»

« previous entry | next entry »
May. 27th, 2011 | 01:09 pm

А. Скидан: Критика, как я ее понимаю, должна создавать интеллектуальное пространство своего времени, что предполагает диалог не только с конкретным произведением или автором, но и с теорией и историей литературы (а также историей в широком смысле). В этом ее социальная функция (пересмотр теоретических и исторических предпосылок, лежащих в основе тех или иных «эстетических суждений»). Литературная критика сегодня не справляется с этой задачей (и не только в России) — интеллектуальное пространство создается скорее в поле современного искусства и философии (политической теории). Это связано с целым рядом глобальных трансформаций, ставящих традиционную — иерархическую и текстоцентричную — модель культуры в весьма уязвимое положение (прежде всего экономически, но не только). В России этот процесс переживается, по-видимому, особенно болезненно; инфляция социальной роли критики и порождает эксцессы.

Вот несколько наиболее очевидных локальных причин такой инфляции (с учетом сказанного выше). Первая: история русской литературы XX века, особенно второй его половины (я имею в виду прежде всего неподцензурную литературу, сам- и тамиздат) до сих пор фрагментарна, полна белых пятен и не осмыслена как целое (а в глазах широкой публики по-прежнему представлена лишь официальными именами). С теорией, точнее, теориями дела обстоят и того хуже: царят вкусовщина и элементарное невежество, причем воинствующие, с апломбом («в гробу мы видали ваших Бартов и Деррида»). Вторая: обилие всевозможных премий, ежегодно назначающих «лучших и талантливейших» поэтов и писателей, при этом не утруждая себя какой-либо внятной аргументацией, превращает литературное поле в «поле чудес», в лотерею; это суррогат литературного процесса, обессмысливающий критическую рефлексию, делающий ее ненужной (разумеется, среди премий есть и исключения, но я сейчас — о господствующей тенденции). Третья причина — глянцевая журналистика, также подразумевающая не критическую работу, не проблематизацию, а «упаковку» и «продвижение» того или иного «тренда»; книга или культурное явление выступают здесь как один из товаров в ряду других, а стиль, или особая «глянцевая» разновидность письма, становится проводником товарного фетишизма. Наконец, четвертая причина — возникновение своего рода «теневой» публичной сферы, точнее, ее эрзаца благодаря интернету; темпорально-дискурсивный режим этой машины мнений таков, что практически не позволяет состояться мысли или суждению, — наоборот, в силу анонимности (или квазианонимности) стимулирует инсинуации, скабрезность, агрессию. Укоренившись в блогосфере, затем этот режим аномии легитимируется офлайн. Так порождается новый этос (беспардонный и беспощадный).

Все это симптом нарастающих в нашем обществе противоречий. Литературное поле раздроблено и атомизировано так же, как и само общество, где разные социально-культурные группы живут словно бы в разных временах — в разных социально-экономических формациях; у них разный уклад и разные ценности. Все чаще эти противоречия выходят наружу, чему едва ли стоит удивляться: культура в капиталистических условиях не способна скрыть одновременного с прогрессом техно-науки и повышением среднего уровня жизни впадения в варварство.



А. Иванов
:  Я думаю, происходит какая-то инволюция чтения — по словам Ю. Олеши, мы все больше погружаемся в мир разного рода «маленьких надписей». Этот процесс касается всех: писателей, издателей, читателей, ну и критиков тоже. Все отдается на откуп рассеянному любопытству. А у любопытства, как говорил Хайдеггер, нет места, оно повсюду и нигде, оно ищет нового — «новинок» — только затем, чтобы от него снова скакнуть к еще более новому. В этой ситуации наиболее востребованной оказывается фигура классификатора трендов или тенденций «сезона». То есть образцом критики становится ресторанная, кулинарная, винная и фэшн-критика («свинина могла бы быть более выразительной», «у этого вина долгое и запоминающееся послевкусие», «гипюр снова актуален»).
<...>
А можно, например, двинуться чуть дальше — и, вслед за Ханной Арендт, связать понятие вкуса и критики вкуса с понятием политического в широком — греческом — понимании политики как искусства совместной жизни. Но, скорее всего, критика все в большей степени будет становиться наукой о единичном, уникальном, не сводимом ни к каким «трендам» опыте: чтения, наблюдения, сосредоточенного внимания. А в этом случае она если и умрет, то совсем неожиданным образом — через мультипликацию, умножение критической функции. Если раньше «свой» критик был у каждого известного писателя — как Наталья Иванова у Юрия Трифонова или Владимир Бондаренко у Александра Проханова — то в будущем он будет у каждого читателя и зрителя. Драма критиков не в том, что, как говорил Илья Кабаков, «в будущее возьмут не всех», а в том, что в этом коммунальном будущем, куда попадем мы все, у каждого из нас будет всего пара секунд для самооправдания.

Link | Leave a comment |

Comments {0}