?

Log in

No account? Create an account

Александр Житенев // С кем говорит поэт?

« previous entry | next entry »
Jun. 3rd, 2011 | 08:37 pm

Ты, столь подобный мне, что это лестно мне
(из переводов И. Бродского)

Обращаясь к кому-то, всегда ли мы имеем в виду того, кто стоит перед нами? Не следует ли, скорее, допустить, что любой собеседник – лишь частный случай вероятного адресата? Положительно, даже если мы хотим быть услышанными, это еще не значит, что того же хочет наша речь. Речь живет фантомами, она галлюцинаторна по своей природе, и если в ее фокусе вдруг вспыхивает образ «другого», то лишь потому, что и планеты иногда выстраиваются в одну линию.

С кем бы ни говорил ваш собеседник, он говорит не с вами. Или, вернее, он может говорить и с вами, но как бы в том числе. Речь изначально монадологична, завернута внутрь себя, это шифр до и помимо всякого желания что-либо зашифровать. И если нам кажется, что мы поняли что-то из сказанного, то, скорее всего, это понятое – из того, о чем было сказано в том числе. О чем же шла речь «в действительности» – вопрос праздный, поскольку опыт речи, как и опыт смерти, нельзя разделить.

Оттого так странны сетования на кризис коммуникации в поэзии. Право, можно подумать, что коммуникация когда-то имела место. Пора бы, наконец, научиться разделять инстанцию публики и инстанцию адресата, воспринятость и услышанность – и понять, что перед лицом речи нет принципиальной разницы между человеком, прочитывающим «текст на уровне отдельных слов» [1], и человеком, «серьезность, самостоятельность и вдумчивость» которого наделяют его «призванием» слушателя [2].

Существенно не то, перед кем говорит поэт, а то, с кем он говорит. Важна не конкретная аудитория, а внутренняя интенция речи быть к кому-то обращенной. Впрочем, обращенность как таковая – нечастый случай в поэзии, которая, скорее, учитывает присутствие «другого», нежели к нему адресуется. Тем самым проблема, будучи дважды переформулированной, приобретает следующий вид: в чьем присутствии говорит поэт? И как в присутствующем опознает себя слушатель?

Нетрудно заметить, что перечень претензий, поставивший недавно под сомнение картину неслыханного процветания современной поэзии, сводится к одной идее: подмене метафизического адресата конкретным собеседником: «Мы захотели читать собственные стихи глазами соседа по купе», что сделало их «разменной монетой коммуникации» [3], превратив в редкость тексты, которые меняют представление о стихах [4]. Перестав быть зоной риска, поэзия стала зоной мнимого бытия «безличной точки» [5].

Современная поэзия смущается единичности личностного существования, не может и не хочет на ней настоять. При этом, вопреки стереотипу, современное «я» проблемно отнюдь не потому, что в нем говорит «другой», а потому, что оно лишено внятных границ. Личность – это конфигурация, складка, форма которой не может быть задана априори. Следовательно, дефицит субъективности – производная от нехватки опыта «незаместимого» бытия, от непопадания в собственную «точку зрения».

Не следует смешивать инстанции речи и власти – поэтическая речь не универсализирует, но лишь артикулирует, «оцельняет» опыт. Предлагаемая ей рецептура реакций и оценок невоспроизводима и, следовательно, не может быть навязана. Поэтический опыт значим не как свой, а как такой, который позволяет оформить свой. Даже самое полное отождествление себя с лирическим героем – только проекция, возможность иного восприятия и сознавания.

На открытые поэтом земли никто, кроме него, не вступит. И не потому, что читатель все толкует «превратно и себе во вред» [6], а потому, что он воспринимает текст как шифр «своего» и, следовательно, устанавливает между стихотворением и жизнью не линейное, а метафорическое соответствие. Оттого-то боязнь субъективности [7] – не более чем недоразумение: что же, кроме нее, у поэта есть? Другое дело, что поэтическая субъективность – явление «интермиттирующее»: уж кому-кому, а пишущему хорошо известно, что собой можно лишь бывать.

Вспоминая классиков, «ничто не существует без основания» [8], и если в современной поэзии торжествует принцип синекдохи, замещения личного присутствия репрезентациями разных сторон лирического «я», то этому есть причины. Главная из них, связанная с констатацией «неэффективности» «линейного личностного высказывания» – признание поражения поэзии перед лицом «перекрестного огня» конкурирующих смыслов [9]. Отчужденная речь – попытка переиграть воображаемого «другого».

Увы, невозможно одержать победу над тем, кого не существует. Противопоставление опыта впечатлению немедленно превращает текст-меморабиле в текст-палимпсест, обрекая поэта на незавершаемое самопереписывание, на поддержание контакта с аудиторией как самоцель. Стремление защитить высказывание от профанации оборачивается его обесцвечиванием, утратой лирической обязательности, сослагательным характером любых художественных манифестаций [10].

Потому-то экспансия отчуждения – это прежде всего экспансия лишних слов. Лирическое слово, из которого изъят говорящий, – это не решение проблемы субъективности, а паллиатив. Можно сколько угодно переливать из пустого в порожнее, рассуждая о том, должна ли современная поэзия быть психологической или нет [11] – факт остается фактом: быть свободным в слове можно, лишь оставаясь самим собой, и если для этого требуется пройти через позор, это необходимо сделать.

В сущности, стыд – лишь обозначение границ своего «я», его застигнутость на объектности. Следует ли опасаться этого поэзии, которая всегда неуместна [12]? Есть ли иные пути спасения от праздно исчисляемых «возможностей думанья и чувствования», от «несфокусированности» авторского голоса, от «плавающей точки самосознания» [13]? Какая тут потребна «духовная диета» [14]? Отчего бы в поиске ответа не оглянуться на эпоху, так же занятую сохранением тостов для потомства [15]?

Читать полностью на polutona.ru

Link | Leave a comment |

Comments {0}