tr-lit (tr_lit) wrote,
tr-lit
tr_lit

противостоит любому утопическому императиву

Сорокин заговорил о достойном (в) языке: "<...> речь — о языке подворотни, который становится государственным. Я, видимо, уже пожилой человек, мне противно на нем говорить.

<...> Ведь проблема не в языке, а в его носителе. Люди тем самым размывают этику.

<...> люди становятся какими-то плоскими. То есть не то чтобы они материалисты — среди них есть и верующие, и мистики,— но все меньше и меньше по-настоящему интеллигентных людей".

Но как несложно догадаться, виноваты все равно окажутся "миазмы совка[, что] отравили наше настоящее"



Тем временем в современной литературе, наблюдаются вполне затейливые картографические предприятия:

"С одной стороны, есть расцвет романа идей, нового реализма, жанровой литературы с идеологической подложкой и прочих соприродных явлений. <...> С другой стороны — расцвет инновативной поэзии и отчасти прилегающей к ней малой прозы.

Единственный и не такой уж частый вариант осознания одного другим — отрицание, причем не как неверной синхронной альтернативы, а как прошлого. «Инновативный» расцвет для романного — пережиток вседозволенности постмодерна 90-х. В свою очередь, расцвет романа идей для инновативной поэзии и прозы — это реванш ограниченной и идеологизированной советской литературы в той или иной форме: соцреалистической, либерально-толстожурнальной и пр.

У двух этих литературных полей абсолютно нет пространства диалога. Причем не из-за идеологических разногласий (они существуют и могут играть важную роль и внутри «романного», и внутри «актуального» пространства, но очевидно, что Кирилл Медведев гораздо ближе к Елене Фанайловой, чем, например, к Захару Прилепину), а из-за этого временнóго несовпадения. 

Действительно, есть писатели, которые как бы приемлемы для представителей обоих этих полей (Михаил Шишкин, Дмитрий Данилов); есть даже такие, которые разными частями своего творчества оказываются и в том, и в другом.

В личном письме Илья Кукулин предложил сравнить описываемую проблему с ситуацией начала XX века, когда одновременно с русским модернизмом расцвет переживала реалистическая проза Горького, Куприна и других писателей, группировавшихся вокруг сборников «Знание». Но общих, более-менее одинаково воспринимаемых значимых фигур для этих двух литературных полей было, несмотря на взаимное неприятие, довольно много — от Толстого до Ницше.

Альтернативная, неформатная, новаторская (верного определения сейчас, кажется, не существует) проза не то чтобы переживает собственный расцвет. Но она по сравнению с ситуацией даже пятилетней давности начинает сейчас ощущаться в качестве цельного явления, а не случайных одиночных всполохов на периферии (то мейнстримной прозы, то поэзии) и не тихой переклички между маргинальными авторами. Интересно попробовать понять, какую роль в одновременном звучании большой прозы и инновативной поэзии может играть эта малая проза. Может ли она внести некий диалогический момент в описанную выше ситуацию взаимной глухоты.

Кажется, что болезнь большой части мейнстримной прозы (вынося за скобки разного рода стилистические болячки) можно было бы назвать «фальшивой дальнозоркостью». Речь о склонности к историческим аналогиям, навязчивой необходимости вписывания небольшого частного сюжета в большую историю. <...> Противоядие, ответ «другой» прозы на это состояние можно назвать чем-то вроде «фальшивой близорукости». 

<...> идеологичность прозы 2000-х была в какой-то степени сублимацией отсутствия идеологии в путинском правлении, ее фиксация на исторических катаклизмах — компенсацией безвременья, отсутствия больших событий. 

Достаточно сравнить филигранно-безыскусные поздние рассказы-выдохи Анатолия Гаврилова из книжки «Вопль впередсмотрящего» и изысканно-неостановимого «Фланера» Николая Кононова, «сообщения» Ольги Зондберг, повести Дмитрия Данилова и недавние тексты Александра Ильянена. Последние три автора вроде бы все используют форму дневника, подневной записи событий, но используют совсем по-разному: у Зондберг это школа самонаблюдения, у Данилова — отрешенности, у Ильянена в Roman roman / Highest Degree — непрерывное становление литературы в писательском микрокосме, становящемся равном микроблогу.


Потому что в ситуации существования этих не сообщающихся литературных сосудов выбор в каком-то смысле предопределен тяготением читателя к поэзии или к прозе, к личной рефлексии или созидающему общность нарратива. 

Описывавшаяся выше «иная» проза представляет совсем другой образ литературы — как место сопротивления человека идеологии — причем, как показывает опыт Гаврилова и Николая Байтова, идеологии совсем не только политической. Она становится своего рода телесным бастионом человеческого. Это человеческое может быть и социальным — и разговоры о «новой социальности» такой прозы неслучайны, — но оно противостоит любому утопическому императиву". 
Tags: коллаж
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments