?

Log in

No account? Create an account

#17 в Нижнем, Самаре, Перми, Красноярске, Краснодаре, Новосибирске

Nov. 13th, 2015 | 01:13 pm

Новый выпуск (а также другие наши недавние издания) появились в следующих городах:

в Нижнем Новогороде:
в книжном отделе Государственного Центра Современного Искусства (тер. Кремль, 6),
и в скоро открывающемся магазине "Полка"

в Самаре:
галерея «Виктория» (Некрасовская, 2),

в Перми:
в магазине «Пиотровский» (Ленина, 54),

в Красноярске:
в книжном магазине «Бакен» (Маркса, 34А, первый этаж, третья дверь налево) и - через пару дней - в книжной лавке Дома Кино (Мира, 88),

в Краснодаре:
в лофт-проекте «Типография» (Рашпилевская, 106, предварительно лучше предупредить о своем приходе +79528504393),

в Новосибирске:
в ближайшие дни в книжном магазине «КапиталЪ» (Горького, 78),

Полный список городов и мест распространения по ссылке http://www.trans-lit.info/rasprostranenie

Link | Leave a comment |

Логика (арте)фактов: коммуникация вещей

Nov. 6th, 2015 | 02:00 pm

19 октября в Нижнем Новгороде в Арсенале ГЦСИ прошел круглый стол, приуроченный к выходу #17 [Транслит]:Литературный позитивизм

Участники круглого стола: Павел Арсеньев (Санкт-Петербург) и Евгения Суслова (Нижний Новгород).

Если в истории идей и философии науки программы, связанные с призывом «возвращения к вещам», возникали с известной регулярностью, то проект «позитивизма в литературе» не был концептуализирован по, казалось бы, самоочевидным причинам: литература всегда противостояла идее прямого, непосредственного переноса и делала больший или меньший акцент на «деформационных свойствах» языка и литературного стиля. Однако, обращая внимание на манифесты «натуральной школы», литературы факта, протокольного письма Варлама Шаламова (а также западноевропейские аналоги — «новую вещественность», шозизм «нового романа» и другие), можно говорить и своеобразной традиции «литературного позитивизма», дающей о себе знать в наиболее радикальных программах обновления литературного языка.

Еще в девятнадцатом веке письмо расходится с социальной иерархией и становится демократически индифферентным. Автор больше не пишет так, будто пытается привести вещи в некий порядок; вместо этого он подражает позитивистской эпистемологии (истории, геологии), «показывая и расшифровывая симптомы состояния вещей». Но конечный пункт этого движения от классицистического упорядочивания к расшифровке «немой речи» вещей — это авторефлексивный внутренний поворот, который обнаруживается в анти-литературной традиции. Мы понимаем, что литература на самом деле пребывает в своем чистейшем и максимально автономном состоянии или на пороге исчезновения — перед вещами, которые она безмолвно превращает в симптомы, или — сдачи своей территории инженерам, которые знают «как нужно писать без слов на плоти вещей. (из статьи Джонатана Платта "Голая жизнь литературности и лирический неоматериализм..." // #17 [Транслит])




Накануне, 18 октября прошел вечер из цикла ДИСТАНЦИИ, в котором участвововали члены редсовета [Транслит] Павел АРСЕНЬЕВ и Игорь ГУЛИН.

Поэтический проект "Дистанции" призван представить нижегородской публике российскую поэзию 20-30-летних авторов. Направленность проекта связана с репрезентацией разнообразия поэтик, а также географической специфики русской поэзии:авторы, выступающие в рамках одного вечера, представляют различные города

Link | Leave a comment |

Издания [Транслит] в Париже, Вильнюсе и Цюрихе

Oct. 9th, 2015 | 05:09 pm

Комплекты изданий [Транслит] переданы:


- в Библиотеку Центра исследований России, Кавказа и Центральной Европы (CERCEC) при l'Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales (EHESS) в Париже


- в Библиотеку Institute of Slavic Studies в Университете Цюриха
а также последние выпуски (#12-16 наряду с [Translit] in translation) можно найти в магазинах:
- «Libraire du Globe» (67, Bvd Beaumarchais) в Париже
- «Knygynas eureka!» (Daukanto a. 2 / 10) в Вильнюсе

Link | Leave a comment |

Открыта краудфандинг-кампания на новый выпуск и книги *démarche

Sep. 8th, 2015 | 04:30 pm

Мы собираем деньги на новый выпуск [Транслит], а также на новые книги серии *kraft и *démarche в рамках одной краудфандингов ой кампании. Тем самым, ее можно приравнивать к подписке на издания [Транслит]: вы можете предоплатить те издания, которые получите по почте, как только они выйдут в свет, а можете просто поддержать нас любой суммой.


Итак, среди запланированных на вторую половину 2015 года изданий следующие книги:


  • #17: Литературный позитивизм (см. подробнее о выпуске)

  • Йоэль Регев. Коинсидентология: краткий трактат о методе

  • Александр Монтлевич. Безымянный и указательный. О роли местоимений в опыте непосредственной достоверности

  • несколько новых книг в серии *kraft

Вы можете заказать любую из них по отдельности, поддержав кампанию соответствующей суммой и указав название в примечании, или выбрать любой комплект из предложенных в списке акций. Мы придумали несколько схем подписки, позволяющих выбрать то, что подходит именно вам: только новые издания [Транслит], набор книг теоретической или поэтической серии или архив выпусков за всю историю.

http://www.trans-lit.info/bez-rubriki-en/otkryta-kraudfanding-kampaniya-na-novyj-vypusk-i-knigi-demarche

Link | Leave a comment |

Дмитрий Голынко-Вольфсон. Несвоевременные заметки о статусе литературного труда

Aug. 28th, 2015 | 12:23 pm

Очередная публикация на нашем канале syg.ma от Daria Pasichnik, поднявшей на этот раз тему литературного труда и его сакрализации, медиализации, сегментированию на протяжении последних десятилетий, впервые затронутой на страницах журнала Дмитрием Голынко (в #8 [Транслит] - задолго до целого выпуска посвященного теме литературного труда, конфликта и сообщества):

"В советское время труд писателя (как официального, так и неофициального) обладал крайне высоким, подчас даже сакральным статусом; за литератором была закреплена харизма «властителя дум». Выступая в амплуа романтического героя, пророка, правдолюбца, бичующего грехи общества или демонического бунтаря, писатель трудился над выстраиванием своего социального имиджа, стремился к абсолютной сделанности своей авторской маски. На место советского универсализма, создавшего жесткую литературную систему с минимумом дифференций и четким разделением труда, пришла эпоха постсоветского партикуляризма, когда литературный труд нередко воспринимается как любительство, хобби, персональная странность или эпатажный жест саморекламы.

<...> наибольшей же символической ценностью сегодня наделена такая мифологическая модель труда, которая придает ему характер этического, волевого и нередко физического усилия (усилия преимущественно коллективного). Собственно, труд, наделенный эмансипаторными функциями, не требующий моментальной отдачи или отплаты, пусть даже отложенной на будущее, становится базой для осмысления универсальных параметров человеческого опыта.
В 2000-е годы — особенно во второй половине — статус труда радикально изменяется в связи с видоизменением образа культурного производителя: из обласканного медиальным успехом шоумена он превращается в прекаризованного наемного работника, сидящего на фрилансе и перебивающегося с одного ненадежного заработка на другой. Иными словами, труд становится дефицитным, за труд приходится бороться. Таким образом, современный интеллектуал скорее будет осмыслять свой труд как ручной, штучный и материальный, нежели прибегать к подозрительному и спорному эпитету «нематериальный», поставленному сегодня на службу пропагандистским машинам неолиберального капитализма".

http://syg.ma/@daria-pasichnik/dmitrii-golynko-volfson-niesvoievriemiennyie-zamietki-o-statusie-litieraturnogho-truda

+ там же на опубликован и цикл Дмитрий Голынко-Вольфсон из того же выупска - "Оглядывая вокруг" http://syg.ma/…/dmitrii-golynko-volfson-oghliadyvaia-vokrugh




Link | Leave a comment |

выпавшее звено эволюции русской интеллигенции

Aug. 17th, 2015 | 03:04 pm

Detailed_picture



© Getty Images

В Свободном марксистском издательстве выходит в свет книга переводов стихотворений Виктора Сержа (Виктора Львовича Кибальчича, 1890—1947) — русского революционера, участника троцкистской оппозиции, писателя и мемуариста. Глеб Морев поговорил с Кириллом Медведевым, переводчиком поэзии Сержа, о готовящемся издании.

— Ваш предыдущий переводческий опыт включает обращения к поэзии Чарльза Буковски и Пазолини. Чем вызван ваш интерес к Виктору Сержу — фигуре, в плане литературном все же менее значительной, нежели названные выше авторы?

— Серж — уникальная фигура в смысле своего положения на грани языков, культур, политических традиций. Русские корни, народничество родителей, бельгийское детство, французский анархизм и символизм в юности, приезд в Россию в начале 1919-го, поддержка большевиков и работа на них, участие в левой оппозиции, сталинские тюрьмы, ссылка на Урал... Весь этот бэкграунд и перипетии постоянно ставили его в некую особую промежуточную позицию — между русской и европейской культурой, между литературой и политикой, анархизмом и большевизмом, между стремлением отдаваться политической борьбе, принимая в том числе неизбежную долю моральной ответственности за своих соратников, и при этом сохранять и развивать критическую дистанцию.

Его поэзия сильна в той степени, в которой неразрешимы и продуктивны эти оппозиции. И поскольку с поэзией он всю жизнь работал серьезно, то естественно, что из всего перечисленного сложилась и удивительная оптика, сочетающая или пытающаяся сочетать политическую страсть с объективистской отстраненностью, горькую иронию с тем «принципом надежды», который Эрнст Блох одновременно пытался формулировать философским языком. В основном это свободный стих со спонтанной, вроде бы случайной рифмой — нехарактерная для русской традиции поэтика и до сих пор, не говоря уже о 1920—1940-х годах, когда писались эти стихи.

Серж мне интересен как этакое выпавшее звено эволюции русской интеллигенции за рамками альтернативы начала 20-х (антибольшевизм, попутничество, присяга власти), которой она, на мой взгляд, травмирована до сих пор. Его герой — это как бы носитель революционно-демократический традиции, прошедший через большевизм и сталинизм и говорящий на вполне современном поэтическом языке.

— Говоря о Серже, невозможно не вспомнить о той поистине роковой роли, которую он поневоле сыграл в судьбах многих русских писателей, особенно ленинградцев. Ведь знакомство с ним было достаточным поводом для ареста, а сам он в фантазиях НКВД 1937—1938 годов выступал организатором мифического заговора против Сталина. Отразились ли русские связи Сержа в его поэзии — как на тематическом уровне, так и на уровне поэтики?

— Поскольку эти дела велись в основном после 1936 года, когда Сержа уже не было в Союзе, то сложно сказать, насколько он был в курсе своей роковой роли. О том, что общение с ним становилось в 30-е все более опасным для писателей, и о своих переживаниях по этому поводу он упоминает в мемуарах.

Его, конечно, вдохновляла советская поэзия, особенно та, которая, скажем так, выводила революцию в космическое измерение, он переводил Белого и Маяковского на французский. С другой стороны, для него, по-видимому, было важным — поскольку фильтры становились все плотнее — доносить до литературной среды новый западный авангард и информацию о нем. Валерий Шубинский, автор биографии Хармса, например, считает, что Серж рассказывал Хармсу (их жены — Эстер и Любовь Русаковы — были родными сестрами) о сюрреалистах.

Но я думаю, что при всей страсти к русской и советской поэзии, среди которой он постоянно вращался, в своих собственных опытах он скорее отталкивался от нее.

Свою писательскую миссию он видел в том, чтобы документировать, сохранять для потомков имена и опыт тех, кого он знал и кто не мог рассказать о себе сам: погибшие товарищи, репрессированные соратники, с которыми он делил ссылку, случайные люди, рядом с которыми жил на Урале.

Эта задача определила и поэтическую оптику — чаще всего это по возможности сдержанный текст, энергия которого возникает не за счет нагнетания ритма, просодии, а за счет сталкивания разных культурных, социальных, идеологических, языковых контекстов: герой революции — забытый всеми инвалид, умирающий под торжественные официозные речи, старуха из крестьянской архаики, вдруг сопоставляемая с рафинированными европейскими интеллигентами, деревенские девушки, случайно встреченные героем, и «Приглашение к путешествию» Бодлера... Ужас перед жестокостью большевистской революционной машины и в то же время полное отождествление себя с ней — это есть уже в первом стихотворении советского периода, написанном в 1919 году. В цикле «Диалектика» этот метод раскрыт и формально, и содержательно.

Ну и что важно, Серж (я думаю, отчасти благодаря тому, что довольно быстро начал ориентировать свои стихи на публикацию за пределами СССР) был одним из первых, кто начал именно поэтическими средствами раскрывать расхождение официальной риторики вместе с выкованным квазинаучным языком официального марксизма с реальностью, замещение реальности этими фикциями — то, что станет потом одной из ключевых тем и методов послевоенной неподцензурной литературы.

Конечно, порой объективистская оптика Сержа уступает место этакой исповедальной экспансии, как, например, в самом, пожалуй, «русском» его стихотворении — «Признания», написанном от имени большевиков — жертв процессов 1936—1938 годов. Но и здесь это происходит не под влиянием русской поэзии как таковой, а просто потому, что задача говорить от имени единомышленников, лишенных не только политического, но и человеческого «я», мне кажется, выбила обычно твердую, пограничную и космополитичную почву из-под его субъекта.

— Расскажите подробнее об устройстве книги. Какая часть поэтического наследия Сержа в нее вошла? Чем вы руководствовались при отборе текстов?

— Первая и основная часть книги — сборник стихотворений «Сопротивление», это составленное Сержем в 1938 году избранное на тот момент. Стихи были написаны с 1920 по 1938 год, большая же часть — в ссылке в 1935-м, частично пересылались во Францию и публиковались там, а неопубликованные были изъяты при отъезде, так что Сержу пришлось восстанавливать их по памяти.

Второй блок книги составляют три произведения. Это, во-первых, «Огонь на снегу» — текст 1920—1921 года в жанре скорее ритмической прозы про постреволюционный Петроград. И здесь, уникальным образом совмещая роль удивленного наблюдателя и участника, Серж, в частности, упоминает о своем участии в чекистских рейдах по квартирам в поисках оружия и белых лазутчиков. В мемуарах он объяснял свою миссию так: «Я мог бы легко избежать этой печальной обязанности, но выполнял ее добровольно, зная, что там, где буду я, не случится ни грубости, ни воровства, ни бессмысленных арестов». Позиция одиозная для поколений интеллигенции, на мой же взгляд, вполне достойная — для такого человека в такой ситуации.

Еще два стихотворения в конце книги принципиальны, как два полюса: первое — уже упомянутые «Пулеметы» 1919 года — написано изнутри революции, с позиции исторически праведного, но при этом порой непостижимо изуверского «мы». Второе — «Руки» — последнее стихотворение Сержа (1947 год) — отстраненная медитация о взаимосвязи людей через их материальный и творческий труд поверх пространственных, культурных, временных и прочих разделений. Здесь есть то, что автор предисловия к книге — крупнейший специалист по нашему автору и его переводчик на английский Ричард Гриман называет материалистической духовностью Сержа, и это же в каком-то смысле — его финальный гуманистический манифест. Гриман рассказывает и о том, как сын Сержа, художник Влади (Владимир) Кибальчич, зарисовав в морге руки отца, показавшиеся ему очень выразительными, вскоре получил по почте стихотворение с таким названием, отправленное поэтом перед смертью.

«Руки»

Терракота. Итальянский автор XVI века,
иногда приписывают Микеланджело.
Музей Лондона

Что за чудесная связь, старик, у твоих рук с нашими!
Как тщетны века смертей перед твоими руками...
Безымянный художник, ты ошарашил их цепким жестом,
возможно, рука еще вздрагивает или только что
замерла,
Вены бьющиеся, это старые вены, затвердевшие от песни
крови,
ну что же они хватают, твои слабеющие руки,
хватают ли они землю, хватают ли они плоть,
в последний раз или в предпоследний раз,
собирают ли они кристалл, в котором чистота,
ласкают ли они живую тьму, в которой завязь плода,
есть ли в них терпение,
есть ли в них упорство, огонь, сопротивление,
есть ли в них тайная слабость?
В них точно есть гордость.
Вены твоих рук, старик, выражают мольбу,
мольбу твоей крови, старик, предпоследнюю мольбу,
не словесную мольбу, не церковную,
а мольбу огня думающего,
мощного — немощного.
Их присутствие ставит мир против себя самого,
вопрошает у него, как вопрошают у того,
что безусловно любят,
зная точно, что ответа не будет.
Один ли я, глухой, столь отделенный от тебя,
столь отчужденный от себя,
один ли я знаю, как ты одинок,
я, одинокий в этот миг и тянущийся к тебе
через времена?
Или мы одиноки вместе,
среди всех тех, кто в этот срок заодно с нами одинок,
слагаемся в единый хор, который шепчет в наших общих
венах,
наших поющих венах?
Я думал сказать тебе, старик, нечто волнующее,
взволнованное,
братское,
найти для тебя, во имя всех остальных, нагое слово
северного сияния,
блеска ледников,
слово простое, доверительное и тайное.
Ты же не знал,
что вены на висках казненных на электрическом стуле
вскипают, как сгустки бунтующей крови,
под кожей, блестящей от пота, который страшнее пота
распятого Христа.
Кто-то сказал мне, что это напомнило ему
о мухе, ставшей добычей диковинного паука,
и та муха — спасенная душа.
Ну что я мог сделать, что я мог сделать, дабы успокоить
твои вены,
я, изведавший пытки, ты, изведавший пытки,
мы всё же должны суметь, друг ради друга,
с одного конца времени в другой
бросить в неумолимое равновесие вселенной
хотя бы хрупкую мысль, знак, строку,
возможно, она не имела бы сути, свечения, но она была бы!
столь же реальная, как умоляющие вены на твоей руке,
как мои вены, почти неотличимые...
Пусть последний свет последней зари,
пусть последняя мерцающая звезда,
пусть последняя тягость последнего ожидания,
пусть последняя улыбка просветленной маски
будут на венах твоей руки, найденный мной старик.
Капля крови падает с одного неба на другое,
ослепительная.
Наши руки — это бессознательность, твердость, восхождение, сознательность,
церковное пение, восторженное страдание,
прикованность к радугам.
Вместе, вместе, едины,
вот они схватили
нежданное.
И мы не знали, что
держали вместе
ту ослепительность.
Капля крови —
один луч света падает с руки на руку,
ослепляя.

Мехико, ноябрь 1947

Виктор Серж. Сопротивление. Перевод с французского Кирилла Медведева. — М.: Свободное марксистское издательство, 2015

Link | Leave a comment |

Кирилл Медведев: "Все начинает напоминать ситуацию конца 20-х годов"

Aug. 13th, 2015 | 03:50 pm

xf9j9kxub80

Беседовал Павел Зарва
Фото из личного архива Кирилла Медведева

Кирилл Медведев — поэт и переводчик, литературный критик и левый политический активист, лидер группы «Аркадий Коц» и основатель Свободного марксистского издательста. Сегодня в рубрике «Практика перевода» мы публикуем интервью с Кириллом Медведевым о политике перевода, о новой поэтической серии Свободного марксистского издательства, о телесности в современной поэзии и о необходимости выстраивать новую цеховую солидарность среди людей искусства.

Группа «Аркадий Коц» названа в честь советского поэта, выполнившего канонический перевод «Интернационала» на русский язык. Перевод «Интернационала» в 1902 году — яркий пример того, как поэтическая практика мгновенно становится практикой политической. А в каких формах политическое может проникать сегодня в дело литературного, поэтического перевода? Как и что нужно переводить, чтобы текст на русском языке обрел очевидную политическую функцию?

Я думаю, писать живое стихотворение в наше время это резать по живому, по тем неосознанным убеждениям и заблуждениям, идеологическим пластам, которые находятся у людей в головах, мешая, среди прочего, превращаться нашему смутному групповому бессознательному в ясное политическое сознательное, когда это необходимо.

Перевод — как бы облегчение той же самой задачи, потому что ты контрабандным и форсированным образом переносишь на местную почву опыт, которого здесь еще почти нет, который только начинает формироваться, проживаться, быть востребованным. Еще не сложилась аудитория, а значит, нет и сложившегося языка, все это формируется в реальном времени. Вот в такие моменты перевод становится политической функцией, а выбор переводчика — политическим. Политическим, но от этого не менее субъективным. Если в формировании любого политического субъекта участвуют три фактора — теория, эстетика и практика — то их взаимодействие может выстраиваться очень по-разному и часто зависит от субъективных моментов.

Что было бы, если бы конкретный человек Аркадий Коц не перевел в 1902 году «Интернационал», тем самым как бы вбросив в рабочие кварталы русских городов в концентрированном, эстетически объективированном виде опыт и пафос парижских коммунаров? Трудно сказать, но, возможно, мы не имели бы именно такого резкого, неожиданного взрыва 1905 года, выступления рабочих, которые еще вчера молились на государя, а сегодня вышли с оружием против жандармов и казаков. Что было бы, если бы случайно не перевели песню «Стены» в начале 2012 года? Все было бы то же самое, но чуть сильнее ощущалась бы программная вторичность левого движения, его старые песни и старые лозунги, его неспособность объединить проснувшихся активистов времен перестройки и, например, левую молодежь, ориентирующуюся на мировые антикапиталистические тренды, а не только на борьбу с местными держимордами.

Но в какие-то моменты такой эстетический вклад становится принципиальным, начиная в большой степени определять лицо и самоидентификацию движения. Эти моменты трудноуловимы, но для политического поэта или переводчика они, конечно, гораздо важнее любых премий и экспертных оценок.

Вы начали переводить прозу и стихи Чарльза Буковски и роман Хьюберта Селби еще до активной политической рефлексии по поводу собственной поэзии и до политического акционизма. Как менялись Ваши представления о задачах и о технике перевода все это время: от работы над текстами Буковски и Селби, Годара и Пазолини — до публикации штудий Терри Иглтона, Михаэля Леви и других теоретиков марксизма и левых движений?

В случае Буковски и Селби задачи были чисто художественные, меня интересовала проза и герой определенного типа и отсутствие в русском языке готовых средств, что придает переводу интерес и смысл. С другой стороны, мне всегда интересно основываться на каких-то традициях, вот и при переводе Буковски я сопоставлял его с поэзией Лианозовской школы, особенно Игоря Холина, с его попытками описывать аскетичными средствами неприглядную, очищенную от красот реальность. Недавно я общался с переводчицей Холина на английский, которую, несмотря на всю ее любовь к этому поэту, шокирует его явное женоненавистничество, особенно в дневниках. Возникла параллель с Буковски, о которой я прежде не думал, связанная с тем, в какой степени оба поэта, скажем так, производили свою поэтическую правду, отталкиваясь от идеологических канонов своего времени и своей среды.

Я готовлю сейчас книгу, в которой стихи Буковски про отношения с женщинами соседствуют с текстами, анализирующими его творчество с точки зрения гендерной теории. Так вот, если ярко выраженный мачизм Буковски, его натурализация тех или иных мужских и женских качеств, были, среди прочего, провокативной реакцией на наступление второй волны феминизма в 60-х, то поэтическая правда Холина, как и многих его соратников по андеграунду, отталкивалась от советской политкорректности с ее навязчивыми, абстрагированными (хотя в основе своей прогрессивными) постулатами равенства полов, наций, рас и так далее. То есть только через низкую и поэтому как бы свободную от идеологических фикций реальность мог происходить прорыв к незыблемому, к «вечным ценностям», к тому, что в итоге становится элементом новой консервативной матрицы. Вот эта проблематика для меня — один из мостов между увлечением Буковски пятнадцатилетней давности и сегодняшними интересами.

Что касается марксистских переводов, то и здесь есть задача критического наследования. У нас была серьезная школа советского марксизма: помимо сотен начетчиков были и фигуры мирового уровня типа Лифшица и Ильенкова, были те немногие марксисты, которые после перестройки не превратились в идейную обслугу либеральных реформаторов. Это наследие, все лучшее в советском марксизме должно быть включено в новую школу, новую систему, академическую, но не теряющую связь с актуальной политикой, с практикой. Ну и конечно, есть задача просветительская, в том числе по отношению к себе самому: я просто гораздо лучше понимаю тексты, если перевожу их сам.

С какими проблемами Вам приходилось сталкиваться при переводе левой теории на русский? Существует ли разрыв в понятийном аппарате европейских, американских и русских левых теоретиков?

Поскольку я лично не берусь за работы, требующие философской специализации и соответствующей терминологии, а перевожу тексты скорее просветительского плана, то очевидная проблема, с которой я сталкиваюсь, это необходимость тщательно следить за тем, чтобы текст был как можно меньше похож на то, что Деррида называл марксистским шибболетом, этаким квазикаббалистическим шифром как средством и одновременно элементом идеологической программы. Иначе можно превратить даже самый живой и искрометный марксистский текст, например, Терри Иглтона, в сектантскую абракадабру.

Но проблема, конечно, глубже. В марксистском языке всегда есть насилие. В его претензии соединять науку и практику, рациональное постижение общества с его силовой трансформацией, есть мощнейший вызов всему, что живет, процветает и довольно собой, претендуя на статус хорошего, доброго и вечного. Есть любовь и смерть, говорит поэт и обыватель. Есть воля и действие, говорит анархист. Есть творец и толпа, говорит интеллигент. Есть производительные силы и производственные отношения, говорит марксист, и это вызывает редкое сочетание ужаса и скуки.

Для переводчика марксистских текстов, как, разумеется, и для их автора, очень важно, в том числе на уровне языка, интуитивно держаться той узкой линии, которая отделяет марксистское насилие как вызов, как, может быть, последний в истории вызов распаду общества, дегуманизации, бессмысленному, хаотическому, выходящему за пределы человеческого масштаба и человеческой рациональности технологическому развитию, от насилия языка как работы защитных структур власти. Но невозможно раз и навсегда отделить одно от другого.

Для любого, кто действительно переживает марксистский текст как свидетельство о реальности и как орудие борьбы с ней, очевидно, что взять и просто отделить Маркса от Ленина и Сталина или Маркса и Ленина от Сталина невозможно. Теория, осмысляющая общество, теория, действующая в революционной неопределенности, и теория на защите сложившихся структур власти — это три вещи, которые могут быть осмыслены только в сочетании друг с другом.

А возникали ли более практические проблемы при издании марксистской литературы? Были ли случаи отказа от распространения? Проявляло ли государство какой-то особый интерес к вашему издательству?

У нас нет мощностей для издания книг большими тиражами в плотных обложках, но поскольку мы находимся на границе левой среды и интеллектуального книгоиздательства, то можем вбрасывать в наш контекст те или иные важные имена, отчасти формировать запрос. Например, после наших небольших, первых в России изданий Даниэля Бенсаида и Терри Иглтона в 2010 году, уже вышло по две книги того и другого в разных издательствах.

Ну а проблемы, с которыми мы сталкиваемся, не связаны конкретно с марксизмом, они общие для всего сектора независимой книги: доминирование все менее эффективных, но по-прежнему сильных издательских гигантов, отсутствие нормальных каналов для распространения, особенно в небольших городах, в университетах, постоянная угроза цензурного вмешательства на пустом месте, новый торговый сбор, малоощутимый для гигантов, но катастрофический для независимых книжных…

Я слышал, что в Свободном марксистском издательстве готовится новая книжная серия, которая будет состоять из переводов поэзии и начнется с издания стихов Сержа и Кеннета Рексротов. Какие сборники вы выберете для перевода? Что еще вы планируете издать в этой серии, и что именно объединяет выбранные тексты в издательскую серию?

Книгу Рексрота готовит Кирилл Адибеков, поэт, переводчик и кинокритик, в нее вошли сборник «Обозначение всех существ» и две поэмы «Когда мы с Сафо» и «Не убий», вдохновившая Аллена Гинзберга на его «Вопль».

Будущие авторы серии — феминистки Эдриен Рич и Одри Лорд; Кристофер Окигбу, нигерийский поэт, работавший на английском языке с местной фольклорной традицией и погибший в войне за независимость республики Биафра; Владислав Шленгель, хроникер восстания в Варшавском гетто; репрессированный украинский марксист Майк Йогансен и другие. Очень разные голоса, но так или иначе экзотичные, которые оказываются меньшинством даже в контексте довольно разнообразной современной российской поэзии и не вписываются ни в дегероизированный либеральный, ни уж конечно, в консервативный канон. Это поэзия для тех, кто пытается строить свою идентичность на том, что в обоих канонах до сих пор считается несочетаемым, — феминизм и то, что Билли Брэгг назвал прогрессивным патриотизмом, еврейское самосознание и леворадикальность, квир-идентичность и чувство принадлежности к рабочему классу. И это как раз те случаи, когда чужой опыт должен быть перенесен на нашу почву с помощью органичного радикального потенциала, которого достаточно и в нашем языке и в нашей традиции.

Кеннет Рексрот утверждает в «Автобиографическом романе», что «истратил жизнь на то, чтобы писать так, как [он сам] говорит», а его семи-девятисложный верлибр рассчитан на приближение стиха к устному высказыванию. Возможно, в последнее время русскоязычная поэзия переходит от верлибра и гетероморфного стиха к стиху прозаизированному, в котором длина строки отражает длину естественного человеческого дыхания. Может ли подобная прозаизация происходить из интереса к телесности, из желания наделить поэтический текст телесной фактичностью, мощью, перформативностью?

Да, говорить о языке вне жизни тела, я считаю, вообще не имеет смысла. Тело как вечный субъект травм, разрывов, аффектов и трансгрессий — это хлеб поэта, о чем, по-моему, говорит нам известная строчка Маяковского: тело твое просто прошу, / как просят христиане — / «хлеб наш насущный / даждь нам днесь». Тело — это вечное напоминание о том, насколько зыбки любые рациональные картины мира, жесткие этические построения, большие политические системы. Но это не отменяет их необходимость!

Я думаю, задача современного поэта в принципе — показывать эти разрывы множеством разных способов, а сверхзадача поэта политического, гражданского, религиозного — соотносить их с большим нарративом, с позитивной универсалистской программой. Форма же, которая избирается для этого, — будь то верлибр, рифмованный стих или версе — ситуативна. Она, конечно, не является предметом свободного выбора, это скорее интуитивный выбор средства, с помощью которого твой аффект мог бы особым образом срезонировать в пространстве.

В статье о лирике Всеволода Некрасова вы показываете, как поэтика скрупулезно освоенной речи и эстетическая бескомпромиссность поэта были также и его формой протеста против внутрилитературных, цеховых проблем. А в какой форме существует сегодня, по выражению Некрасова, литературный «блат» и «антипрофессиональная солидарность»?

Выступления Некрасова связаны с тем периодом, когда долго формировавшиеся в особом медленном времени поэтического подполья иерархии, системы авторитетов вдруг оказались смещенными и перекроенными в новой ситуации, когда время убыстрилось, конкуренция усилилась. Но уникальность Некрасова и в том, что его поэтическая форма и работа с ней были органично и убедительно связаны с его рефлексиями и сетованиями по поводу процессов в литературном и арт-сообществе. Такая органичность не каждому дана. Тем не менее, связывать эти вещи необходимо.

Даже если не углубляться в сложное осмысление поэтической формы как выражение идеологий и одновременно их преодоления, очевидно, что любой из нас просто из инстинкта выживания и самосохранения вступает в те или иные социальные связи, средовые отношения, зависимости, использует всевозможные контакты. И вопрос только в том, насколько мы готовы рефлексировать то взаимодействие наших этических ориентиров, идеологических установок, карьерных ставок, эстетических импульсов, которое определяет нашу траекторию, видеть это как сложное поле борьбы, где не может быть никаких механических проекций. Или же мы хотим объяснить, например, что наша политика сводится к нашей эстетике, но тогда обязательно найдется тот, кто сведет нашу эстетику к политике, объяснив, что наше творчество это ни что иное, как прямая проекция интересов буржуазии или антироссийского заговора западной цивилизации.

Мы видим, например, как то, что десять-пятнадцать лет назад воспринималось и абсолютизировалось как культурные, эстетические разногласия, скажем, между условными поэтами-традиционалистами и условными новаторами, сегодня, благодаря запросу на лояльный консерватизм сверху, укладывается в примитивную логику институциональной борьбы за ресурсы. Все начинает напоминать ситуацию конца 20-х годов, когда вера разных поэтов в то, что именно их направление — будь то Пролеткульт, ЛЕФ или Перевал — является единственно необходимым для строительства социализма и их желание добиться институциональных привилегий привели к полной неспособности отстоять свою автономию от власти, решившей в какой-то момент, что с цветущей сложностью советской поэзии и разнообразием представлений о социализме пора заканчивать. И все закончилось плохо для всех поэтов, кроме наиболее везучих приспособленцев.

Вот другой пример того, насколько опасно абсолютизировать эстетические разногласия. Когда несколько лет назад Кирилла Серебренникова назначили худ. руководителем театра Гоголя, и актеры театра возмутились, оппозиционная аудитория сочла это чисто культурным противостояниям между актуальностью и отжившим «совком». Между тем, реальная проблема была вовсе не культурная, не эстетическая, не стилистическая. Проблема была в том, что людям навязали начальника, и они стали такими же жертвами, как все те, кому назначают сверху начальников, губернаторов, мэров, даже если у некоторых из этих начальников прогрессивные с нашей точки зрения взгляды.

И теперь мы видим, как носители этой самой актуальной культуры, выдавливаемые с прежних мест, оказываются в каком-то смысле в роли таких же устаревших «совков», а на их места подтягиваются новые (или старые) бодрые кадры, сочетающие в разных пропорциях искренний патриотизм-лоялизм с запредельным цинизмом. Мы видим какие-то безумные письма деятелей культуры, всю жизнь неимоверно веривших в силу своего таланта, а теперь, полагающих, что хорошие отношения с высшими чиновниками и ФСБ важнее, чем профессиональная солидарность с коллегами.

Кто как не театральное сообщество должен был поддержать московский Театр.doc в его борьбе с одуревшими властями, но большие эстетические разногласия («это вообще не театр!») вкупе, конечно, с инстинктом самосохранения, блокируют всякую солидарность.

То есть я думаю, одним из главных провалов последних лет оказалась неспособность интеллигенции, арт-работников выстроить свои структуры и какие-то кодексы профессиональной солидарности. Слишком большой была и остается вера в то, что правильная эстетика, правильный язык, правильные взгляды своих людей, принадлежность к стилистически правильной субкультуре, и, наконец, большой и правильный личный талант способны сами по себе обеспечить прогрессивную политику.

Конечно, надо верить в свой талант и в свое искусство, это естественно для художника. Тот же Всеволод Некрасов, например, очень верил в свое искусство. И эстетическая конкуренция — это нормально и естественно, о чем он тоже писал. Но только в том случае, если есть и нечто большее, объединяющее среду, превосходящее частные интересы и эстетическую общность. Некрасов верил скорее в этические цеховые принципы, я говорю больше о тред-юнионистской политике, которая начинается в тот момент, когда некое общее требование, с одной стороны, подрывает конкуренцию работников за возможность больше понравиться работодателю и оказаться в лучших условиях, с другой стороны, уводит на десятый план личные разногласия, вкусовые, языковые, стилистические и прочие предпочтения.

Так и любая профессиональная солидарность начинается, когда ученый или писатель понимает — для того, чтобы защитить свою автономию, свое право нормально и честно работать, он должен нарушить границы собственной автономии, выдвинуть политическое требование вместе с коллегами и разделить его с другими.

Увы, таких примеров пока очень мало. На днях знакомый рассказывал мне о том, насколько обострилась, на фоне деполитизации последнего года-двух, личная конкуренция внутри арт-сообщества, вплоть до неспособности многих находиться в одном помещении друг с другом. И такие отношения внутри среды, которая в 2012 году всерьез обсуждала создание собственного профсоюза, означают ее политическую деградацию, в том числе полное бессилие перед властью.

Но и, кстати, даже на протестных митингах 2012 года, как отмечают социологи из группы PS Lab, был явный дефицит лозунгов профессиональных сообществ, зато был страх красных и черно-бело-желтых знамен, страх оказаться вместе с людьми не твоего круга, желание спрятаться за чисто стилистическую, неполитическую общность таких же, как ты.

Поэтому я всегда с ужасом смотрю на грызню внутри художественного и любого профессионального сообщества, а также на ту странную ненависть, которую испытывают друг к другу люди, пишущие в рифму и свободным стихом, или произносящие одни и те же слова с разным выговором. Все это признаки архаического, дополитического сознания, с которым боролись те же концептуалисты, и которое возвращается на новом витке, потому что деконструировать властные идеологические структуры языка это одно, а ощутить и выразить политическую общность с людьми, отличными от тебя, говорящими на другом языке, даже если он кажется тебе стертым и неиндивидуальным, это совсем другое.

И все это фон, на котором торжествует блатная, антипрофессиональная солидарность сегодня: из-за неспособности профессиональных сообществ выдвинуть свою повестку снизу власть навязывает ее сверху — разделяя и властвуя, повязывая блатной порукой беспринципных карьеристов, искренних государственников, самовлюбленных деполитизированных эстетов. Власть разрушает те немногие независимые структуры, которые были, деморализуя или выдавливая интеллигенцию за рубеж, не будучи способной при этом (в отличие, кстати, от той власти, которая уничтожала раннесоветскую культуру) обеспечивать лифты, социальную поддержку для новых умов и талантов.

Отвратительная ситуация. Но виноваты, в том числе, мы сами.

http://cultureinthecity.ru/statji/vse-nachinaet-napominat-situaciyu-konca-20-x-godov-intervyu-s-poetom-i-perevodchikom-kirillom-medvedevym.html

Link | Leave a comment |

[Транслит] в Хельсинки

Aug. 4th, 2015 | 07:04 pm

[Translit] editions, including Special english edition, now are available in Helsinki's Arkadia international bookshop (Nervanderinkatu 11) and Tokamak residency library at Suomenlinna.

Издания [Транслит] с сегодняшнего дня можно найти в книжном магазине "Аркадия" в Хельсинки, а полный комплект изданий (начиная с #6-7) теперь - в библиотеке Tokamak residency на Суоменлинне, а с сентября такой же будет доступен и в Славистском уголке библиотеки Университета Хельсинки.

Полный список адресов распространения

http://www.trans-lit.info/rasprostranenie

Link | Leave a comment |

продолжение сопротивления поэзии

Jul. 28th, 2015 | 11:29 am

31 июля в Центре Андрея Белого состоится шестое мероприятие из серии "Сопротивление поэзии", в котором примут участие Нариман Скаков и Федор Бусов.

sopro.po.jpg

31 ИЮЛЯ, Центр Андрея Белого:
НАРИМАН СКАКОВ — ФЕДОР БУСОВ
Насилие может как заклинаться языком, так и заключаться в языке — причем, на самом разном уровне: от конститутивного насилия выражения над невыразимым до социолингвистического террора языковых компетенций («Грамотный умом колдует, а неграмотный на него рукой работает»). Политика поэзии заключается, предположительно, в сопротивлении насилию нормативного языка (господствующей идеологии) и прибегании к тактическим деформациям значения. Исследователь прозы Платонова, Нариман Скаков, проанализирует стремление литературы выйти за пределы метафизических спекуляций к периферийности языка посредством экстремального физического опыта (насилия), а Федор Бусов -предложит поэтические сценарии трансгрессии привычного идеологического тезауруса под прикрытием переосмысления классических метрических форм.


24 ИЮЛЯ, ПОРЯДОК СЛОВ:
ЙОЭЛЬ РЕГЕВ — ГАЛИНА РЫМБУ

Возможна ли революционная поэзия в нынешней ситуации — и какой она должна быть? Целью философа, автора теории коинсидентализма Йоэля Регева будет ответить на этот вопрос на примере стихов Галины Рымбу. Анализ стратегии ‘передвижного пространства переворота’ позволит показать, каким образом возможно достижение точки неразличимости между революцией в слове и революцией в обществе. Принцип ‘говорить с ними по другому, но на их языке’ обретает свою подлинную освобождающую силу, будучи обращенным ко всем угнетенным мира: мигрантам, студентам, лесам и пшенице, животным и стихиям — обеспечивая снятие блокады и размыкание замкнутого и подрывая основы космического капитализма.

https://www.facebook.com/events/1619417115005296/
http://www.trans-lit.info/meropriyatiya/anonsy/soprotivlenie-poezii

Link | Leave a comment |