Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

Кети Чухров. Метропоэма

Метропоэма

Действие происходит в Москве в вагоне метро.

Действующие лица:
Халил — 30 лет, наемный строитель, аспирант Политехнического института.
Магда — 55 лет, с Северного Кавказа, продает с тележки бутерброды и напитки для продавцов на крытом рынке в Коньково.
Сергей — графический дизайнер, 34 года, выпивший, возвращается с собрания политических активистов.
Зоя — его девушка, 28 лет, тоже выпила.
Тончик (по паспорту Платон) — мужчина лет 57, без определенного занятия и места жительства, славянской внешности, продает в метро разные, мало кому нужные товары по дешевке.

Остановка, открываются двери вагона, в вагоне сидят Сережа, Зоя, Магда. Входит Халил. У него на плечах огромный рюкзак, откуда торчит труба пылесоса, в руке открытая сумка, в которой вещи (судя по всему, посуда), завернутые в старые газеты, в другой руке свернутый матрас. Видно, что он переезжает. Кладет матрас на пол. Поезд трогается.

Все говорят громко из-за шума, пока поезд едет. Время — 23.57.


Магда:
Да не клади ты на пол,
на нем же спать,
а тут наплевано.
Сиденья вон пустые.

Халил:
Грязный он и так,
а мне через одну...

Сережа (немного пьян):
Чувак, ты че так нагрузился,
на такси не заработал?
Понятно, экономишь.
С квартиры выгнали?
Да ты расслабься,
ничего против хачей я не имею,
просто сочувствую.
Мы тоже вот в метро,
оставили машину,
выпили немного.

Халил достает книгу, после того как кладет сумку и рюкзак на пол. Это «Что делать?» Ленина.

Сережа (Халилу):
Левый гастарбайтер.
Мы тоже, кстати, левые.
С дискуссии вот едем,
тема: нематериальный
новый пролетариат.

Магда (подносит ему бутерброд):
Сегодня много так осталось,
салаты все я продала,
а бутерброды как-то не разошлись, возьми,
ведь все равно выбрасывать.

<...>

Тончик (хватается за верхние поручни и делает акробатический элемент):
Неизбывно все.
В армии я все время копал,
я думал, Ленин так приказал,
из армии бежал, в лесу лежал,
когда догнали, долго пинали,
так я дезертиром стал.

Глубокий раскол между людьми,
не помогает ничего — он изнутри.
Что угодно снаружи лепи,
инфраструктуру, институции, Интернет,
а получается совсем не так.

А мир, который ты же есть,
откройся мне и прикоснись
какой-нибудь
банальностью хотя бы.

<...>

Магда:
Там у них в западе главное дать понять,
что тебе ну никто не нужен,
это значит, конечно, что
и ты всем до фени.

Ну это, как если бы нутро умерло,
а тело осталось.
Я вот сейчас покажу
эту всеобщую ненужду:
смотри…

Как будто тебе в туалет пора давно,
а тебя заставляют улыбаться, чтобы
очень
приличным запомнили твои имидж и лицо.

Халил:
А я знаю, что такое ничто,
не философское,
а жизненное: когда понимаешь, что ты никто,
идешь в никуда, а сам харахоришься,
как будто кто-то и туда,

а впереди никого, ничего.

<...>

Тончик:
Я практически живу в метро,
потому что здесь всё:
газеты, люди, божественная архитектура,
скорость, глаза,
дети, любовь людей
и их большие сердца,
и даже еда,
а для продажи товаров
сотни вагонов,
для отдыха — пассажирские места,
а иногда,
смотришь, ласточка взлетит и усядется
под потолком одна.

<...>

Зоя:
Мы все время обсуждаем проблемы социума,
финансовый капитализм, труд,
стратегии, технологии, тактики и приемы,
мы хотим прогресса и улучшений,
говорим об эмансипации общества,
образовании, активизме,
хотим участвовать везде
всюду и постоянно, иначе забудут.
А ведь мы друг другу не очень нужны.
Зачем это всё, если мы
как-то друг другу противны.

<...>

Магда:
Да и вообще он не для заработка вкалывал,
боялся просто быть один.
Когда трудился, он любил,
в полцены все делал,
чтоб, может, и заказчик его полюбил.
И люди любили скидки Петера,
а Петера они любить
не успевали.
<...>
Ну в общем, поздно было,
остался Петер у меня,
я с ним легла,
ну просто так легла, не как к мужчине,
чтобы знал, что есть ну кто-то с ним,
а он, как все вы мужики, на автомате
изображать чего-то начал,
а сам-то не мог уже,
и как заплачет,
и вдруг как запоет:

<...>

Зоя:
Зачем же вы, не ожидала от вас.
Отсюда ведь не убежишь,
воруете прямо на глазах.

Магда:
Никто не остановится, пока не умрет,
Поверишь, Зоя, не воровала, просто взяла,
чтобы оказаться хуже, чем вы,
чтобы что-то хотя бы было сказано,
а то сказать совсем нечего,
а так, что-то хотя бы началось.

Сережа (толкает ее в спину):
Сука, заткнись.

<...>

Халил:
Представь, такая страна,
всем сытым приказали — будьте как любой,
то есть человек человеку душа,
будьте как девочка, что пошла пополоть поля,
а если не будете, мы вас сожжем дотла.

Нищие духом не постепенно, а сразу
должны получить дома
культуры, производства, разные корма.
Кто не согласен, уйдите,
так начинается война.

<...>

Магда (просыпается):
Я считаю искусство хорошее, это оно когда
будто мама, которая ожила на чуть-чуть,
хотя давно умерла,
ну или
если не мама, то сын,
ну который убился, а ты
хочешь, чтобы был,
а не не был он.

<...>

Остановка. Выходят Зоя, Сережа и Магда, не прощаясь ни с кем, как будто ничего и не было. Остаются и едут Халил и Тончик.

http://www.nlobooks.ru/node/3369

не прислняться и не прелюбодействовать


восстание в Варшавском гетто и Шленгель в переводе Медведева

70 лет назад, 19 апреля 1943 года, началось восстание в Варшавском гетто. Несколько сотен бойцов, имевших помимо пистолетов (около 10 пуль на каждого) лишь две-три тысячи ручных гранат и немного коктейлей Молотова, больше месяца вели городскую партизанскую борьбу, доводя до исступленного бешенства нацистское командование. Бойцы гетто, как и все его жители, были обречены, они не рассчитывали на победу, по словам социалиста-бундовца Марека Эдельмана, одного из лидеров восстания, речь шла лишь о том, чтобы умереть не «на коленях», не в газовых камерах Треблинки, а с оружием в руках.

B-574В последний день восстания нацисты взяли штурмом бункер, среди защитников которого помимо лидеров, бойцов и простых жителей гетто был польскоязычный еврейский поэт Владислав Шленгель (1914—1943). Прежде автор сатирических куплетов, любимец варшавской богемной публики, он резко политизируется в течение войны, а после известий об отправке жителей гетто в лагеря смерти начинает чувствовать себя глашатаем сопротивления и хроникером еврейской катастрофы, пишет стихи о жуткой повседневности гетто, надеется, что его жители смогут преодолеть растерянность, апатию, ложные надежды и вместе с поляками обратиться к борьбе. Вообще отношения с Польшей — одна из главных и болезненных тем Шленгеля, который «выражал чувства усвоившей польскую культуру, но не растворившейся в ней еврейской интеллигенции, раздираемой еврейской гордостью с одной стороны и — не всегда разделенной — любовью к Польше — с другой».*

Неожиданно дерзкая попытка сопротивления в гетто в январе 1943 года колоссально вдохновила Шленгеля. В это время он пишет самый известный свой текст «Контратака», который распространялся по городу сотнями сделанных от руки копий в первые дни апрельского восстания…

«Вчера вечером поэт еще писал свои стихи, воспевая героизм бойцов и оплакивая судьбу евреев. Но больше я его не видел, потому что бункер был захвачен» — так записал в дневнике другой очевидец событий, Леон Найберг.**

Сегодня, в 70-летнюю годовщину начала восстания, хочется представить несколько стихотворений Владислава Шленгеля в переводе на русский.
Кирилл Медведев

*Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History?: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto, London, Penguin, 2009, p. 316
**Op.cit, p. 323


Крик в ночи

Эти стихи написаны
между первым и вторым восстаниями,
В последние дни смертельной агонии
Крупнейшей еврейской общины в Европе
В июле—сентябре 1942,
Я посвящаю их людям, на которых мог положиться
В годину вихря и абсолютного хаоса.
Тем немногим, которые знали в круговороте событий,
В пляске случая, смерти и покровительства
Что не только семья… не только
Связи… не только деньги…
Но должны быть сохранены и те немногие,
Последние из могикан, чей капитал и чье оружие
Состояли исключительно в слове,
Те, до кого доходит мой крик…

          Мой крик…

                         в ночи…

Пришло время!

Пришло время! Пришло!
Ты долго пугал нас расплаты часом,
Но с нас покаянных молитв довольно,
Теперь пред судом ты предстанешь нашим
И будешь молча ждать приговора.
Мы сердце твое забьем как каменьями,
Огромными, страшными обвиненьями.
Отточены, как топоры и шашки,
Они взмоют ввысь Вавилонской башней.
А в небе ты, преступник великий,
Окутанный жуткой межзвездной тишью,
Все наши жалобы ты услышишь,
Есть у твоего народа улики.
Никаких долгов! Никаких долгов!
И неважно, что ты нас во тьме веков
Из Египта вывел на землю нашу,
Но теперь все иначе! Да, все иначе!
Вовеки тебе не простим обиду —
За то, что нас в руки подонкам выдал,
За то, что целые тысячелетья
Мы были тебе как верные дети,
Валясь с твоим именем вместо стона
На мрамор амфитеатров Нерона,
Терпя всю древность и средневековье
Лишь брань, побои, кресты и колья.
Ты сдал нас на милость орды казачьей,
Завет твой священный в прах растерзавшей.
Агония гетто, виселиц тени,
Погромы, пытки и униженья,
Расправы в Треблинке и жизнь под ярмом,
Но мы вернем тебе долг! Вернем!
— Ты тоже от гибели не спасешься!
Когда мы на площадь тебя притянем,
Стодолларовой монетой солнца
Подкупить не сможешь охрану,
И когда палач, грохоча и тужась,
Тебя в душегубку силком загонит,
Закроет в герметичном пространстве —
Пусть жаркий пар тебя душит, душит,
Ты будешь кричать, на стены бросаться
А после всех пыток тебя прикончат.
Но, прежде чем в яму столкнуть свирепо,
Золотые звезды вырвут из пасти.
А после сожгут.

И ты станешь пеплом.

Collapse )

К 70-летию восстания в Варшавском гетто COLTA.RU публикует (большей частью впервые по-русски) стихи Владислава Шленгеля в переводе поэта КИРИЛЛА МЕДВЕДЕВА

"Позия в движении" || Размещение стихов в метро

Акция носит не разовый спектакулярный характер, но регулярный,
сподвижнический, если угодно. Идея состоит не в эпатаже (для этого
- попутно появилсаь идея - можно запустить mp3 с каким-нибудь
Маяковским (есть записи) на эскалаторе станции Восстания-Маяковская
вместо рекламы, вроде ФНО уже договаривалась), а в попытке
противостоять набирающей обороты урбанистической деградации в самом гнезде
тщеты и повседневности, в котором многие проводят невероятно много
времени (начиная походить на Уэллсовских морлоков), причем, проводят
его невероятно бесполезно. Возможно, стихотворение, замеченное усталым
от спама и безделия взглядом, будет способно несколько дистанцировать
его обладателя от навязчивой повседневности, сломать рутину, а то и
сумеет заронить в его голову нечто, отсутствующее в тарифных планах
сотовых операторов и каталогах IKEA.