Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

видео к теологии кода

23 декабря в галерее AnnaNova состоялась лекция-презентация книги Михаила Куртова, вышедшей в серии *démarche «Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода» (2014).

Книга посвящена анализу эволюции абстракций в информатике — от понятий переменной и объекта до паттернов и онтологий, — совпадающей с эволюцией абстракций в философии и теологии. Графический пользовательский интерфейс, изобретенный в 1970-х гг., предстает как этап в развитии этих абстракций и, одновременно, компьютерной периферии. На основе метода культурных гомологий утверждается, что графический пользовательский интерфейс морфологически эквивалентен средневековой Церкви, а современное состояние дел в информатике подобно ситуации в поздней схоластике.

Тема лекции: «Интерфейс — это Церковь»
Вступительное слово редактора серии Павла Арсеньева и автора предисловия Алексея Гринбаума (Париж)






О серии démarche

Авторов серии объединяет не только подчеркнутый интерес к теории и к условиям интеллектуального производства в целом, но и общая направленность хода мысли, способ действия, сопряженный, как правило, с учреждающей травмой институционального раскола, смещения, демарша.
«Политика формы» в их случае — или, шире, «письмо» — определяется критическим отношением к инфраструктуре идеологических аппаратов в той же мере, в какой критическая рефлексия за пределами или на границе поэзии/ литературы предполагает постоянную перепроверку своих собственных оснований и самокритику. Верная определенной политической и риторической традиции, такая позиция больше всего дорожит своей свободой от различных форм институционального принуждения, будь то административных или эпистемологических.

В серии *démarche вышли:

Александр Скидан. Тезисы к политизации искусстви и другие тексты (2014)
Александр Смулянский. К понятию акта высказывания (3 лекции семинара «Лакан-ликбез») (2014)

Готовятся к выпуску в серии:

Йоэль Регев. Коинсидентология: краткий трактат о методе
Александр Монтлевич. Безымянный и указательный. О роли местоимений в опыте непосредственной достоверности


поэзия, отрекающаяся от молитвы

"Молитва" Лаку-Лабарта — это фрагмент большого исследования о связи поэтики и политики, рассматриваемой на катастрофическом материале прошлого века. Несмотря на привлечение множества, скажем так, религиозных контекстов, его логика остается секулярной: в конце концов, в приведенном выше тексте «поэзия отреклась от молитвы».

Кто вылепит снова нас из земли и глины,
кто заговорит наш прах- никто.
Никто.

Восславен же будь, Никто.
Ради тебя мы
хотим расцветать.
Навстречу
тебе.

Ничто были мы,
есть мы и будем
всегда, расцветая:
розой-Ничто, розой-
Никому.

За-
вязью душевно светлой,
пыльцою небесно пустынной,
венчиком рдяным
от слова-раны, что возвещали мы
над, о над
тернием.

<...> может быть, это антимолитва, молитва наизнанку, так сказать, “отрицательная” молитва, утверждающая бессмысленность молитвы вообще. Точнее, не самой молитвы, коль скоро сохранена ее форма — форма призывания. Кажется, что, назвав адресата “Никем”, она уничтожает самое себя как обращение. В действительности же это “Никто” означает лишь, что данный адресат отсутствует или не существует, но остается адресатом. В этом высказывании нет ничего абсурдного. Смысл его прост: если молитва не обращена ни к кому, она в самом деле становится бессмысленной; если же она обращена к Никому, то не перестает быть молитвой. Иначе говоря, парадоксальное именование адресата делает ее одновременно возможной (формально) и невозможной. Но и в невозможности она остается молитвой, причем молитвой настоящей. Здесь мы сталкиваемся с парадоксом, который лежит в основе неизменной напряженности всей поэзии (и мысли) Целана.

Разумеется, то, что Бог не имя, и даже то, что это известно называющим его этим “именем”, можно понимать и так: у Бога нет имени или Бог — всем именам имя, выше и вне всякого именования. Каждый знает, хотя бы в самом общем виде, положения апофатической теологии: Бог в своем бесконечном могуществе (то есть в бесконечной вездесущности), превосходит всякое определение. Наш ограниченный человеческий язык не может охватить Его безмерности. Или не может выразить того, что человеку недоступно. Однако не это подразумевает стихотворная молитва Целана. Здесь напрямую сказано другое: Бог, раз он просто Бог, — это “никто”. Бог как таковой не существует. Его “имя” — ничье, его синоним — никто. И если есть в этом разоблачении некий подспудный укор — а я думаю, есть, и очень горький, — то он обращен к теологии, а значит, и к философии: ведь Платон не только был “провозвестником христианства”, именно на языке Платона, на нашем языке, было впервые выражено учение о божественном. (Этот упрек ничуть не отменяет удивительной легкости, свободы всего стихотворения.) Целановское “Бога нет” не означает атеизма. Ибо это не то же самое, что “Бога никогда не было”. В “Псалме” слышится совсем иное: Бог предстал “никем”.

Огромный, непомерный подвиг Целана в том, что он поднимает и оставляет открытым вопрос “Кто?”, даже если он касается Бога и даже если, как сказал Хайдеггер, этот вопрос (“Кто такой Бог?”) “возможно, слишком труден для человека и слишком рано поставлен”.

Кого вопрошает Целан? Очевидно, что Бог — тот, кого именуют Богом, — стал для него безымянным. Открытие безымянности Бога — это грандиозное историческое свершение (сравнимое с Откровением). Или даже завершение истории. Растворение Бога (явленного в Откровении) в безымянности — это целый этап истории, переворот в религиозных представлениях. Нечто очень близкое мы находим у Гельдерлина, с его “отступлением” или “отстранением — отвращением” божества, или у Ницше, с его “Бог умер”.

Однако в тезисе “Бог умер” (не следует забывать, что это мы его убили) происходит предельное возвышение человека как субъекта — субъекта Всемогущей Воли, — являющееся закономерной кульминацией того, что я назвал “помешательством субъекта”: Бог — это я, Дионис.

Идея “отдаления” Бога, “категорического отстранения” (Бога-Отца, “отца времени”), возникшая у Гельдерлина из осмысления греческой трагедии, не имеет ничего общего ни с одним из представлений о гибели Бога. “Отдаление” — вовсе не смерть, наоборот, это скорее способ уберечь божество, соблюсти дистанцию между ним и человеком, между конечным и бесконечным, поскольку “непосредственное соприкосновение для смертных так же невозможно, как и для бессмертных”. То есть неопосредованное богоявление в чистом виде, как свидетельствуют трагедии, ведет к смерти или безумию человека. При таком чудовищном слиянии и сам Бог тонет в человеческом исступлении. Вот почему, дабы уберечь “святость” божества, необходимо “отдаление”. Потому же закон требует, чтобы человек терпел “отсутствие” Бога, ибо только оно помогает и спасает. Для “катастрофически” отброшенного на землю человека такое “отступничество” есть верх “благочестия”. По этой логике богоявление мыслится каждый раз как преддверие богоотдаления или как испытание на пороге конечного: поскольку конечная природа человека без-божна. Однако это же рассуждение предполагает наличие божественного начала в той самой истории, которую открывает богоявление (богоотдаление): боги отвернулись от мира — не грядет ли новый Бог?

Целану ближе именно такая идея. Он, несомненно, не может оплакивать “исчезновение священных имен”. Бог, им подразумеваемый, — еврейский Бог, и Целан по собственному страшному опыту знает, к чему привели Германию (и всю Европу) ностальгия по мифу и неистовое мифотворчество (оно не затронуло Гельдерлина, но скомпрометировало Хайдеггера). Однако он прямо продолжает гельдерлиновскую тему “последних времен” и чаяния новой религии. Или по меньшей мере сочувствует ей.

e62c8cf711

Philippe Lacoue-Labarthe (автор: Андрей Черкасов)

И наконец: если эта возможность молитвы, пусть самая слабая, удерживается в стихах так настойчиво, не означает ли это, что между поэзией и молитвой существует некая, быть может необходимая, связь? Что поэзия по сути своей есть молитва и, наоборот, любая молитва есть поэзия?

Со второй частью этого предположения согласиться нетрудно: в конце концов, все божественные книги суть собрания стихов, и, главное, при обращении к Богу употребляется особый регистр языка. Не случайно Целан напоминает определение Мальбранша: “Внимание — это естественная молитва души”. Рассуждение о сути поэзии потому притягивается к идее молитвы, что изначальной формой поэзии представляется призывание. Сама же молитва — что-то вроде истока поэзии. Но это и значит, что поэзия по сути своей есть молитва. Поясним эту мысль.

В “Меридиане” сказано: “…я думаю, извечное чаяние поэзии — говорить <…> как бы от другого имени — или, как знать, может быть, от имени Другого”,— и трудно не догадаться, что в этой фразе подразумевается Бог. Бог, к которому обращено извечное чаяние, то есть к которому исконно устремлена поэзия. Тем самым поэзия посвящается Богу, суть ее определяется как слово, произнесенное во имя или ради Господа. Иначе говоря, как молитва.

Это относится ко всему творчеству Целана, исключая разве что последнее написанное им стихотворение, из сборника “Световолие” (“ Lichtzwang ”), где есть такие слова: “со стержнем из Ничто, без бремени молитвы”.

Впрочем, это “без бремени молитвы” — тоже молитва или ссылка на молитву. Перефразируя молитву Майстера Экхарта: “Будем молить Господа о том, чтобы пребывать свободными от Него и ничего Ему не должными”, — Целан в другом стихотворении того же сборника, “Время неводов”, просит Бога, чтобы Он сам положил конец страданию, сплошному страданию, каким является Он в нас и среди нас. Или даже так: чтобы Он положил конец той муке, которая тоже есть Он, муке смерти, и сделал нас “свободными от смерти, свободными от Бога”.

Но у Целана “свободные от смерти” не может означать “смерть смерти”, то есть, в гегелевской трактовке — смерть Бога (отмена Воскресения), а именно таково спекулятивное толкование этого высказывания. Целан хочет сказать другое: ничем более не обязанные смерти, не имея более перед ней долгов или уплатив ей сполна (намек вполне прозрачен), мы фактически квиты с Богом, “который <…> всего этого хотел, который <…> все это знал”. “Без бремени молитвы” — это цитата из молитвы. Чья роль перешла теперь к стихам, которые произносит обездоленный, поверженный, низвергнутый, свидетельствуя тем самым, что “Бога больше нет”, а не просто “Бога нет”.

Если так, то можно сказать, что поэзия Целана — та точка, в которой поэзия перестала быть молитвой по сути. Или точнее: отреклась от молитвы.

Перевод Натальи Мавлевич («Иностранная литература» №12,1999).

http://syg.ma/@dienis-4/filipp-laku-labart-molitva-1

Смулянский за 50 минут



  • измерение намеренности заставило пойти под откос всю традицию возни с актом высказывания

  • словами не только говорят, но еще и действуют, но акт высказывания не равен действию

  • означающие не является актом высказывания (он находятся в тех же отношениях, что лицевая сторона и изнанка, язык и речь)

  • действие субъекта в перспективе перф. теории ничем не отличается от сигналов животных (до статуса которых де-факто Серль низводит субъекта)

  • акт высказывания - это то, что характеризует субъекта гуманистически (акт как то, "на что надо решится")

  • перформатив и политическая манифестация объедены ценностью намерения, имеющему исток (Хабермас)

  • картезианский субъект как наследник бога, а измерение намеренности как привносящее диахронию, даже биографию

  • речевой акт - это то, за что кто-то отвечает

  • акт высказывания в большинстве лингвистических теорий неотделим от содержания (т. к. произведен здесь и сейчас), а необходимо спасти именно уникальность акта, его отклоняемость от содержания

  • прагматический парадокс "я лгу" как предупреждение, а не противоречие (Лакан)

  • почему, если речь зашла о деятельности (бога ли, субъекта ли, бессоззнательного), все пропало?

  • акт высказывания не имеет отношения к производству и деятельности (сознательной/не-)

  • то, что нельзя сказать, определяется дискурс-формацией (Витгенштейн, Серио)

  • акт высказывания не производит, но помечает субъекта как говорящего, не являясь деянием, он обусловливает субъекта

  • так раскольников целит в лизавету при отсутствии намерения, нечто постфактум стаовится целью, хотя в намерение не входило (именно поэтому и стало)

Следующей книгой в серии *démarche запланирована книга Александра Смулянского «К понятию акта высказывания (З лекции из серии „Лакан-ликбез“)». Чтобы выпустить ее нам необходима ваша помощь, по этой ссылке вы можете поучаствовать в нашем первом эксперименте с крауд-фандингом на Planeta.ru. Если все получится, то книга не только выйдет, но и будет бесплатно отослана всем поддержавшим ее (также подразумеваются и другие формы поощрения - см. ссылку).



точка зрения может не совпадать

Для нормального существования литературы необходимо значительное ко­личество журналов с различными позициями. В США и во Франции их десятки, в России единицы, поэтому новый журнал встречают с радостью и ожиданием.

Однако с первых страниц редакционных предисловий журнал «Гвидеон» озадачивает. «Уход от филологии в сторону сущностей» (№ 1, с. 6), а что, филология, по определению, не может идти к сущностям? «Где было стихотворение Эмили Дикинсон или Пастернака до того, как оно было записано? Где оно обитало? Мне кажется, явно не в словаре и не в памяти автора» (№ 1, с. 9). Но если не в сознании автора — ответ вполне предсказуемый: «Они пришли — НИОТКУДА. Из обители богов, из источника всего» (№ 1, с. 10). Концы в воду. В обитель богов, конечно, никакой анализ доступа не имеет. Остается только нера­зумное восхищение. «Где находится сам поэт, пишущий шедевр? <...> Он находится в вечном сейчас» (№ 1, с. 9). Однако «вечное сейчас» одинаково и равно себе. Между тем хорошие стихи почему-то различны.

«Раскрываешь книжку, читаешь первое стихотворение и сразу все понятно. Поэзия или нет» (№ 1, с. 18, К. Латыфич). «Вещь должна быть названа — просто потому, что так устроен мир. Это — элементарно и просто, как эти стакан и сок: есть сок, есть стакан, сок должно налить в стакан» (№ 1, с. 62, А. Афанасьева). Вот так, будто не было длящихся с начала ХХ в. по сей день сложных попыток выяснения отношений означающего и означаемого. Вне понимания, что и всякая вещь пла­стична, и всякое имя — частичность, остановка потока событий. Вне каких- либо устремлений к разнообразию и многозначности мира.

С такой позиции возможно только высокопарное пустословие, почти одинаковое у различных авторов. «И слышно как звучит / холста еще не начатой картины / безмолвие» (№ 1, с. 16, К. Латыфич). «Мерцание, столетний птичий трон: / В цвету его сияний кровеносных / Согретый воздух пьет горячий гром» (№ 1, с. 45, А. Бауман). «Ибо вправе сжатью присягнуть / Только свет Божественный. Ой сердце!» (№ 1, с. 58, И. Риссинберг). «Позволь до самой смерти, Боже мой, / носить клеймо незримого огня» (№ 2, с. 28, Е. Перченкова). И так далее.

«Человек, как камень, становящийся легче, / за счет отсечения лишнего — до абсолютной правды» (№ 1, с. 66, А. Афанасьева). Человек, к счастью, разнообра­зен — отсечения наводят на мысли о прокрустовом ложе, калеке после ампутации. Основное направление авторов «Гвидеона» — не попытка открыть новый способ жить в сложности мира, а воспроизведение готовых ответов. Слезливых историй о Деде Морозе, навещающем тяжело больных детей (№ 1, с. 46—47, А. Бауман). Притч без глубины, лишь аллегорий, риторических украшений. «Наши святые — далекая птичья стая, в строгом и невероятном порядке клин, утопающий в свете и славе, недосягаемый, вольный, вершащий победительный лет свой на юг, к вечной весне. Мы, нынешние, тоже птицы; мы не летаем, не привитаем в могучих кронах, не о нас Слово слова, не про нас юг: мы родились и обретаемся на птичьем дворе» (№ 2, с. 252, С. Круглов).


184126_139886849428097_100002203498282_266194_1534057_n

Естественна опора на религию — верное прибежище тех, кто не может справиться со сложностью мира. М. Кирдань говорит о «бессловесной молитве» (№ 1, с. 70). А. Горбунова — о Сойкинской святыне (№ 1, с. 138), А. Шехова — о том, как она ходит к Богу. «Лирическая героиня Перченковой — душа перед Богом» (№ 2, с. 26, М. Ионова). «Честнее вдовы и прекрасней невесты — как божество и несет обоженье» (№ 2, с. 242, Н. Черных). Церковно-приходская школа, а не журнал. С. Красовицкий (отец Стефан) говорит о христианской биологии, используя уровень знаний, соответствующий приблизительно XVII в. (понятие о неведомой «жизненной силе»): «Господь не вылепливал глаз, но только взял некоторое количество глины примерно по размеру глазниц. Жизненная сила довершила остальное, т.е. преобразовала глину в живые клетки, одновременно создавая из них структуру глаза» (№ 1, с. 93). После этого можно только пожелать отцу Стефану строить дом по правилам христианского сопротивления материалов. Разумеется, христианству не принадлежит монополия на упрощение мира, журнал дает дорогу мистике и других типов. А. Щербак- Жуков: «...именно ментальные излучения из этих самых "случайных миров" и создают известный всем астральный мусор или так называемый ментальный шум в эфире, который не только существенно мешает ментальным передачам, но и, забивая подпространственные туннели, заметно затрудняет телепортационные переходы» (№ 1, с. 123). После совета Щербак-Жукова протирать тонким слоем спирта предметы, склонные к накапливанию «случайных образов» (№ 1, с. 123), начинаешь сомневаться, не пародия ли это на магию? Но тогда не слишком смешная пародия.

Идеологическая ограниченность ведет к нечувствительности. А. Тавров говорит, что «поэт должен быть просветлен. Его стихотворение должно быть стихотворением просветленным» (№ 2, с. 14), — и не замечает, что на той же странице рекламным тоном предлагает массовое просветление: «Замечательную книгу Экхарда Толле "Новая земля", посвященную вопросу практики просветления, пробуждения, купило три миллиона человек».

За стилевой нечувствительностью следует более опасная. Терпимое отношение к тоталитарности, если та не принимает совсем уродливых форм, как в гитлеровской Германии. С. Красовицкий: «Муссолини писал очень хорошие вещи <...>. Это просто корпоративная система, система гильдии корпораций средневековая, грубо го­воря, власть профсоюзов и очень неплохая система» (№ 1, с. 78). Спросил бы отец Стефан у итальянских партизан — очень ли им хотелось назад в Средневековье, под власть профсоюзов—марионеток диктатуры. В. Месяц видит в духовной жизни Европы сплошное загнивание. «Безвластие, аморфность, отсутствие ориентиров, духовная деградация. Обычный перечень. Вам не кажется, что Европа превращается в музей?» (№ 2, с. 21). Проблемы в современной Европе, разумеется, есть, и их как-то надо решать, но так ли? Точно такая же риторика обеспечила приемлемость фашизма для многих интеллектуалов 1920—1930-х гг. Очень хороша публикация нескольких «Пизанских песен» Э. Паунда и информативной статьи о нем Я. Пробштейна. Замечательно, что журнал не пожалел на это более чем 100 страниц в № 2. Но то, что это именно Паунд, сотрудничавший с режимом Муссолини, тоже наводит на грустные размышления.

Разумеется, нелепо подозревать редакцию «Гвидеона» в приверженности тоталитаризму. В собственных стихах и прозе В. Месяца и А. Таврова достаточно свободы и разнообразия, с тоталитаризмом несовместимых. Но можно говорить о приверженности соблазну легкого (и иллюзорного) решения сложных проблем. И о недостаточном знании истории (для мифологического сознания, которому отдает большую дань редакция «Гвидеона», она не существует, есть только «вечное сейчас»). А история могла бы также напомнить, что именно из соображений борьбы с «духовной деградацией» сотрудничали с праворадикальными организациями в начале своего пути, например, Бланшо, Чоран, Элиаде, Поль де Ман. Однако те, кто смогли опомниться, сделали это еще до Второй мировой войны. А редакторам «Гвидеона» остается только пожелать, чтобы некоторые их надежды не сбылись — потому что в корпоративно- тоталитарном обществе, приемлемом для отца Стефана, любой человек со стремлением к духовному поиску, в том числе и члены редакции, долго не выживет.

За соблазн упрощения приходится платить сужением горизонта. В журнале есть попытки шутить — для чего вводятся авторы-маски вроде Шошанны Риббентроп. Но шутка плохо согласуется с установкой на высокопарность — и выходит натужной. Интересные авторы в журналах присутствуют — внимательный и легкий Н. Звягинцев, иронично-сказочный С. Соколовский, не боящаяся противоречий И. Кирштайн (только одно стихотворение, и даже не указано, кто переводчик), иронично-филологичные (филологичные все-таки!) В. Курицын и Д. Реддауэй (обнаруживающая в пушкинском «Пророке» связи скорее с Люцифером, чем с Богом). Но на два номера (почти 600 страниц) — это столь малые островки, что вполне можно говорить о случайности.

Нередко человеку, чьи личные литературные способности скромны, удается, благодаря хорошему вкусу, собрать интересный журнал или альманах. С «Гвидеоном», кажется, получилось наоборот: два весьма неплохих литератора собрали коллекцию клише. Об эстетическом конформизме, от которого страдают многие издания, здесь едва ли идет речь. Скорее всего, причина — в давлении соответствующей идеологии. Это обидно, и тем обиднее, что глубокой философской литературы мало и ее мало кто из издателей поддерживает. Но, к сожалению, в случае «Гвидеона» речь идет, в основном, об имитации глубины.

Александр Уланов


http://nlobooks.ru/node/2918