Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

онтологическая программа неонтологической речи

Классическая античная философия, отвечая на вызов софистов, которые считали, что можно делать вещи с помощью слов, что можно устроить слова так, что изменится природа самих вещей, как раз говорила, что если от природы мы стремимся называть вещи, если сама природа побуждает нас к познанию вещей, то единственным законным философским отношением к вещам будет правильное их называние.
Осуждение Сократа было пережито прежде всего как катастрофа языка: язык был дан всем, и у всех получилась возможность легко манипулировать вещами. Платон в «Апологии Сократа» так и говорил, что вы, сограждане, очень легко привыкли и верить на слово кому угодно, и действовать по тому, что услышали на слово.
Софистов, с которыми спорила классическая философия, часто сравнивают с современными политиками и журналистами, искателями успеха. Но есть одно большое различие, которое всегда упускается в этом разговоре, из-за чего полемическая полиция Платона тоже оказывается искаженной. На самом деле, софист не только умеет говорить о чем угодно, и аргументировать, и доказывать любой тезис, он также умеет что угодно делать. Главным в амплуа софиста было не только то, что он может сказать речь и на этом хорошо заработать, но и то, что он своими руками может построить дом, своими руками сшить себе одежду, сам себе готовит. Софисты были первыми мастерами на все руки в европейской культуре — первыми, кто все делал сам при всем богатстве, софист — сам себе режиссер, сам себе актер, сам себе оратор, сам себе философ и сам себе изготовитель многочисленных вещей.
По сути дела, софисты претендовали на овладение онтологическим вопросом. Их цель была не убеждать в каких-то отдельных положениях, а убедить в том, что само бытие произведено ими, что сами вещи в их сущности наличествуют лишь постольку, поскольку софия умеет их изготавливать, а так как они — лучшие друзья софии и наилучшие мастера, то мир таков, каким они его мыслят.
Софистика, по сути дела, была первой онтологической катастрофой, первой попыткой превратить онтологию в предмет изготовления и сделать из неонтологической речи онтологическую; сделать из той речи, которая аргументирует, речь, которая производит вещи, которая говорит, что мир именно таков, как мы его называем, мир именно таков, каким мы его именуем, и другим этот мир быть не может. И когда Гегель говорил о том, что, по сути, мир сбывается и мировой Дух сбывается, когда он пишет свой текст, это отражение в Новое время именно софистического подхода к онтологии — подхода, в котором мир производится прямо здесь и сейчас.
Что могла философия противопоставить софистике, которая, казалось бы, полностью исчерпала онтологический вопрос и заявила, что сущность вещи и есть то, что мы в вещи описываем? Она могла противопоставить этому, вспомним Аристотеля, представление о словах и вещах: что слова заинтересованы в познании мира, что мы от природы стремимся к знаниям и именно для этого изготавливаем наши слова, чтобы поддерживать наше стремление к знаниям.
Слова для Аристотеля — это энергия, неожиданные условные знаки, внезапные вспышки, которые и позволяют нам познавать мир и которые гарантируют познание мира, что вещи останутся в своей умеренности. Если софисты пытались обучить вещи действовать таким образом, как они действуют, если софисты пытались давать уроки вещам с помощью слов, то вот этот вот автомат, αὐτόματоς, производит внезапно вещи как они есть.
Потом этот же шаг в ХХ веке повторил Витгенштейн, заявлявший, что, по сути дела, в философии ХХ века есть только один выбор — выбор между солипсизмом и философией. Либо мы солипсисты, даже если мы признаем, что мир существует вне нас, но, допустим, если мы признаем, что мир существует для нас или что он поставляет нам свои образы, по Витгенштейну мы все равно солипсисты, мы все равно утверждаем свое «я» за счет мира, мы выступаем как софисты, но уже не производя мир с помощью слов, а производя себя с помощью мира; и поэтому, например, большинство людей, таких обыденных философов, с точки зрения Витгенштейна, — это солипсисты.
Философская позиция у Витгенштейна держится на языковой корреляции, а именно на том, что по отношению к чашке мы можем приложить не больше слов и не меньше, чем по отношению к себе. Есть некоторая когерентность в описании «я», действующего в нас, она будет соответствовать когерентности описания чашки: как мы описываем свое «я» как существующее и говорим «я есть», так же мы говорим «чашка есть». Отсюда так называемый языковой реализм Витгенштейна — предположение о том, что когерентность языковых описаний и создает онтологию чашки, каковая будет ничем не хуже, чем наша онтология.
Переходя уже к последней части, что же делает объектно ориентированная онтология, мы как раз поговорим о том, что происходит с философской речью сейчас. Прежде всего, само слово «бытие» во многом обессмыслилось в ХХ веке после многочисленных лингвистических поворотов и выяснения того, что смысл слова до конца никогда не совпадает с референцией. По сути дела, слово мыслится как набор возможностей, грубо говоря, как компьютером можно при желании забивать гвозди, хотя у него есть основное предназначение, так же и слово, как считается, может быть использовано не по назначению. Новая европейская философия исходила до лингвистического поворота из того, что любое философское слово используется по назначению, что любое наше высказывание об окружающем мире как принадлежащее философской очевидности является как бы уже совершившимся автоматом познания: мы нашли слово для того, что происходит, и тем самым и создали философию.
Но лингвистический поворот исходит из того, что слова могут подменяться и что нет ни одного слова, которое не было бы подвержено тому, что Роман Якобсон называл шифтами (действие шифтеров), то есть переходом слова из прямого высказывания в непрямое. Например, по Роману Якобсону, слово «я» может означать меня, когда я говорю «я мыслю — значит, я существую», но «я» может означать и третье лицо, в сочетании «картезианское “я”».
Слишком много происходит того, что Остин в своей знаменитой работе 1959 года «Как делать вещи с помощью слов», незадолго до смерти написанной и опубликованной посмертно, назвал перформативом. Само это высказывание Декарта, сказал бы Остин, не философское, а перформативное высказывание: так Остин превратил Декарта, по сути дела, в софиста — в человека, который разыгрывает философию и изготавливает ее на коленках. Декарт изготовил мышление примерно так же, как античный софист изготавливал себе дом, платье или убедительные суждения.

Жильбер Симондон «О способе существования технических объектов»

*«О способе существования технических объектов»:* Жильбер Симондон об отчуждении человека от техники

© Paulo Nazareth



«О способе существования технических объектов»: Жильбер Симондон об отчуждении человека от техники


По мнению французского философа Жильбера Симондона, разделение техники и культуры, человека и машины — ложно. Эта трагическая ошибка суждения, берущая свое начало в размышлениях древнегреческих философов, до сих пор определяет наше отношение к технике и, соответственно, нашу жизнь в XXI веке. В это время ускоренного развития технологий и «повсеместного проникновения в жизнь человека виртуальных способов существования технических объектов», все более возрастает необходимость пересмотра схемы взаимодействия между человеком и техникой и преодоления отчуждения, кроющегося в нашем утилитарном подходе к ней. T&P публикуют отрывок из работы Жильбера Симондона, переведенный философом Михаилом Куртовым длялитературно-критического альманаха «Транслит». Сегодня в Санкт-Петербурге состоится лекция-презентация книги Михаила Куртова «Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода».

Михаил Куртов

кандидат философских наук, доцент кафедры социально-культурной деятельности Санкт-Петербургского государственного университета кино и телевидения


Философии долгое время не везло с техникой: философы технику недолюбливали и, по большому счету, не знали. Вряд ли Хайдеггер, писавший в 1950 году знаменитое эссе об опасности техники, представлял, чем тетрод отличается от пентода. Казалось, что вполне достаточно наблюдать влияние технического прогресса на общественные процессы и повседневную жизнь. Однако тот же Хайдеггер в вопросе о технике оставил место «росткам спасительного». Ключ этому спасительному обнаружился довольно скоро — в изучении истории техники и способов ее бытия в культуре.
В 1958 году увидела свет книга Жильбера Симондона, ученика Кангилема и Мерло-Понти, «О способе существования технических объектов». Формально она являлась приложением к диссертации «Индивид в свете понятий формы и информации», первая часть который вышла в 1964 году под названием «Индивид и его физико-биологический генезис», вторая — только в 1989 году («Индивидуация в психике и в коллективе»). Первая часть диссертации, в которой Симондон разрабатывает метафизический аппарат для своих теорий, оказала влияние, в частности, на мысль Делеза, почерпнувшего оттуда трактовку понятия индивидуации, трансдукции и метастабильности.
Можно сказать, что когда философии наконец-то повезло с техникой, она этого не заметила: не смотря на то, что ранее на Симондона ссылались Делез, Бодрийяр и Бруно Латур, его международное признание приходит только в конце 1990-х — начале 2000-х. При этом до сих пор нет английских переводов его работ. «О способе существования технических объектов» была вызовом основному технотеоретическому тренду середины века, продолжавшему пессимистическую модернистскую критику культуры. К тому же, в эпоху заката экзистенциализма «существование» мало вязалось у читателей с «техническими объектами». Среди возможных причин нового обращения к Симондону комментаторы указывают на распространение персональных компьютеров и образование хакерской субкультуры, в которой как будто материализовались многие его идеи. Дело в том, что Симондон не только был тем, кто в состоянии отличить катрод от пентода или машину Ньюкомена от машины Уатта, но и являлся одним из первых популяризаторов кибернетики во Франции. Однако его собственный проект феноменологии машин расходился с кибернетическим в главных пунктах, что также не способствовало его популярности.
Если коротко, изобретение Симондона заключалось в переносе идеи бергсоновского «жизненного порыва» на «творческую эволюцию» техники. Оказалось, что техника существует и эволюционирует по своим законам, отличным от биологических. Незнание этих законов проистекает из пренебрежения ее историей. И это же незнание стало причиной искаженного образа техники в культуре, в равной степени представленного техницизмом и технофобией: в техническом объекте не разглядели человеческого начала и противопоставили человека машине, которая сделалась ответственной «за все сегодняшние беды и неприятиности», «за цивилизацию потребления». Но, как пишет Симондон, «противопоставление техники и культуры, человека и машины ложное и не имеет никаких оснований. Оно отражает лишь невежество и ресентимент. За нетрудным гуманизмом [facile humanisme] оно скрывает реальность, богатую человеческими усилиями и природными силами, которая составляет мир технических объектов, этих медиаторов между природой и человеком». В некотором смысле проект Просвещения остался незавершенным в главном: не была создана «генетическая энциклопедия» технических объектов. Отсюда развенчание популярного мифа: «Не такая уж она и технизированная, наша цивилизация, а когда и бывает таковой, то иногда довольно скверным образом».
Вниманию читателя впервые предлагается русский перевод Симондона — сокращенное заключение «О способе существования технических объектов», посвященное проблеме отчуждения. В симондоновской оптике эта проблема перевернута: не техника порабощает и отчуждает человека, а человек своим утилитарным подходом порабощает и отчуждает технику от человеческого, в результате чего отчуждается сам. Поэтому не человека нужно освобождать от машины, а машину от человека — что, по Симондону, должно стать событием, сопоставимым с отменой рабства.
Особое место в анализе отчуждения занимает нетривиальная полемика с марксизмом, на который Симондон во многом ориентируется как на первую серьезную попытку тематизировать социальное измерение индустриальных машин. Философ Жак Эллюль писал, что если бы Маркс жил в 1940-х годах, он стал бы исследовать не экономическую структуру капиталистического общества, а технику. Однако можно предположить, что будь оно и вправду так, выводы Маркса были бы далеки от «марксистских».
Когда Симондон признается, что «пошлости и абсурдности всех благ потребления» он бы предпочел запуск спутника, трудно не отнести это либо к техницизму, о котором тот отзывался не иначе, как об «идолопоклонстве машины», либо к социалистическому пафосу, от которого он так же далек. Контуры симондоновского проекта общества, которое зиждилось бы на соединении людей и машин в трансиндивидуальные коллективы, до сих пор неясны — он даже успел стяжать славу утопического. Но повсеместное проникновение в жизнь человека виртуальных способов существования технических объектов и новые зачаточные формы общественного устройства, которые те порождают, делают эти контуры все более отчетливыми.
Михаил Куртов

Сокращенный перевод заключения из книги Жильбера Симондона «О способе существования технических объектов».
Вплоть до сегодняшнего дня реальность технического объекта оставалась на втором плане, будучи заслонена человеческим трудом. Технический объект схватывался через человеческий труд, мыслился и расценивался как его инструмент, вспомогательное средство или продукт. Однако, ради блага самого человека следовало бы произвести переворачивание, которое дало бы проявиться тому, что есть человеческого в техническом объекте, прямо, без опосредования отношением к труду. Именно труд должен быть понят как фаза техничности [technicité], а не техничность — как фаза труда, поскольку техничность есть целое, частью которого является труд, а не наоборот.
Натуралистическое определение труда является недостаточным: сказать, что труд есть эксплуатация природы человеком в обществе, значит свести его к реакции, выработанной человеком как видом в соприкосновении с природой, к которой он приспосабливается и которая его обуславливает. Речь сейчас не идёт о том, является ли отношение природа–человек односторонне детерминированным или же эта детерминация имеет обоюдный характер; гипотеза обоюдности не меняет основной схемы — схемы обусловленности и реактивности труда.
Тем не менее, в такой перспективе труд может быть понят как техническая операция [1] , несводимая к труду. Труд присутствует только тогда, когда человек должен предоставить свой организм в качестве носителя орудий, то есть когда он деятельностью своего организма, своим психосоматическим единством должен сопровождать поэтапное развёртывание отношения человек–природа. Труд есть деятельность, посредством которой человек реализует в себе самом медиацию между человеческим видом и природой; мы говорим, что в этом случае человек выступает как носитель орудий, поскольку через эту активность, следуя ей шаг за шагом, жест за жестом, он воздействует на природу. Труд присутствует тогда, когда человек не может доверить техническому объекту функцию медиации между своим видом и природой и должен выполнять функцию связи самостоятельно — посредством своего тела, своей мысли, своих действий. Для организации этой операции человек предоставляет собственную индивидуальность живого существа: в этом смысле он и является носителем орудий.
Напротив, если технический объект конкретизирован, то смешение природного и человеческого конституируется на уровне самого объекта [2]; тогда операция над техническим существом, строго говоря, не есть труд. Это связано с тем, что в труде человек совпадает с нечеловеческой реальностью, приноравливается к ней, как будто скользит между природной реальностью и человеческой интенцией. В труде человек лепит материю по форме; он приходит с этой формой, которая является некоей интенцией, замыслом результата, чем-то предопределённым, тем, чего нужно достигнуть в соответствии с предсуществующими нуждами. Эта форма- интенция не есть часть материи, на которую обращён труд; она выражает полезность или необходимость для человека, но сама исходит не из природы. Трудовая деятельность связывает природную материю и форму, которая имеет человеческое происхождение; труд — это деятельность, в которой совпадают, делаются синергетическими две столь разнородные реальности, как материя и форма. Благодаря же трудовой деятельности человек осознаёт эти два термина, между которыми он синтетическим образом устанавливает отношение: взгляд рабочего должен быть фиксирован на этих терминах, — которые необходимо сближать друг с другом (таков принцип труда), — а не на самом внутреннем содержании той сложной операции, через которую это сближение достигается. Труд вуалирует отношение терминами [3].
Кроме того, зачастую рабские условия, в которых находится рабочий, способствовали тому, чтобы операция, посредством которой материя и форма приводятся к совпадению, ещё более затемнялась. Для человека, управляющего процессом труда, его содержанием являются уже данный в нём порядок, а также первичный материал, являющимся условием выполнения операции, но не сама операция, благодаря которой и осуществляется принятие формы: его внимание направлено на форму и материю, а не на принятие формы как операцию. Гилеморфическая схема [4], следовательно, представляет собой пару, термины которой отчётливы, но отношение между которыми затемнено. В этом смысле гилеморфическая схема представляет собой перенос в философскую мысль технической операции, сведённой к труду, и берётся как универсальная парадигма генезиса сущего. В основе этой парадигмы лежит именно технический опыт, но опыт далеко не полный. Обобщающее использование гилеморфической схемы в философии и наводит эту темноту, которая происходит из недостаточной технической основы этой схемы.
Но мало войти вместе с рабочим или рабом в мастерскую, мало даже взять в руки литейную форму или запустить токарный станок. Точка зрения рабочего ещё слишком далека от процесса принятия формы, которое единственное и является техническим само по себе. Нужно суметь проникнуть в литейную форму с глиной, сделаться одновременно формой и глиной, прожить и прочувствовать общую для них операцию, чтобы смочь помыслить принятие формы само по себе [5]. Ибо трудящийся разрабатывает две технические полу-цепочки, подготавливающие техническую операцию: он подготавливает глину, делает её пластичной, избавляет от комков, а также готовит саму литейную форму; он материализует форму в прессформе из дерева, а материал делает податливым и бесформенным; затем кладёт глину в литейную форму и прессует. Но условием принятия формы является вся эта система, состоящая из литейной формы и спрессованной глины. Именно глина принимает форму сообразно литейной форме — вовсе не рабочий придаёт ей форму.
Рабочий подготавливает медиацию, но не он осуществляет её. Медиация же осуществляется сама собой после того, как были созданы условия для неё. И хотя человек очень близко расположен к этой операции, он не познаёт её. Его тело понуждает операцию к совершению, позволяет ей совершиться, но представления о технической операции во время работы не возникает. Не хватает самого существенного — активного центра технической операции, который остаётся скрытым. В течение всего того времени, пока человек трудился, не прибегая к техническим объектам, техническое знание могло транслироваться только в неявной и чисто практической форме — через профессиональные привычки и жесты. Это движущее знание и есть в действительности то, что делает возможной разработку двух технических полу-цепочек — той, что исходит из формы, и той, что исходит из материи. Но это знание не идёт и не может пойти дальше них: оно останавливается на самой операции, оно не проникает внутрь литейной формы. По существу это знание до-техническое, а не техническое.
Техническое знание, наоборот, состоит в том, чтобы, отталкиваясь от происходящего внутри литейной формы, от этого центра, находить различные способы его подготовления. Выступая уже не просто как носитель орудий, человек уже не может оставлять центр операции затемнённым. В действительности, этот центр и должен производиться техническим объектом — он не мыслит, не чувствует и не обрастает привычками. Чтобы сконструировать функционирующий технический объект, человеку нужно представить себе его функционирование как совпадающее с осуществляющей его технической операцией. Функционирование технического объекта принадлежит к тому же порядку реальности, к той же системе причин и следствий, что и техническая операция; здесь уже нет разнородности между подготовкой технической операции и функционированием этой операции; операция продолжает техническое функционирование, а функционирование предваряет её: функционирование есть операция, операция есть функционирование. Речь уже идёт не о труде, не о работе машины, но только о функционировании как упорядоченной совокупности операций. Тогда форма и материя, если на этом этапе они ещё существуют, находятся на одном уровне, являются частями одной системы. Между техническим и природным — непрерывность.
Изготовление технического объекта уже не заключает в себе эту тёмную зону между формой и материей. До-техническое знание есть также знание до-логическое — в том смысле, что оно учреждает пару терминов, не обнаруживая при этом внутреннего содержания их отношений (как в гилеморфической схеме). Напротив, техническое знание является логическим в том смысле, что исследует внутреннее их отношения.
Наряду с этим, чрезвычайно важно отметить, что парадигматизм, вырастающий из отношения труда, сильно отличается от того, который происходит из технической операции, из технического знания. Гилеморфическая схема является частью нашей культуры; она передана нам из Античности, и в большинстве случаев мы полагаем, что она совершенно обоснована, не относится к какому-то частному опыту и что хотя, быть может, придавая ей обобщённый смысл, ей злоупотребляют, она, однако, равнообъёмна вселенной. Следовало бы скорее трактовать принятие формы как особую техническую операцию, нежели технические операции — как особые случаи принятия формы, которое само познаётся смутным образом через труд.
В этом смысле изучение способа существования технических объектов нужно было бы продолжить изучением результатов их функционирования, а также человеческой установки по отношению к ним. Феноменология технического объекта продолжилась бы таким образом психологией отношений между человеком и машиной. Но в этом исследовании необходимо избежать двух подводных камней, что как раз позволяет сделать описанная сущность технической операции: техническая деятельность не является частью ни чисто социальной, ни чисто психологической сфер. Она есть модель коллективного отношения, которое нельзя путать с этими двумя сферами. Техническая деятельность не является единственным модусом и единственным содержанием коллективного, но она исходит из коллектива, и в некоторых случаях коллективная группа вокруг технической деятельности и рождается.
Под социальной группой мы понимаем здесь ту, что конституируется приспосабливаясь, подобно животным, к условиям среды; труд есть то, что посредством чего человек выступает медиатором между природой и человечеством как видом. Её [группы] противоположностью, но находящейся на том же уровне, является интерпсихологическое отношение, которое помещает индивида перед лицом другого индивида, устанавливая между ними обоюдное отношение без медиации. Напротив, посредством технической деятельности человек создаёт медиации, и эти медиации отделяемы от индивида, который их производит и мыслит; индивид выражает себя в них, но к ним не примыкает. Машина обладает своего рода безличностью, благодаря которой она и может становиться инструментом для любого другого; человеческая реальность, кристаллизованная в ней, отчуждаема именно потому, что отделяема сама машина.
Труд примыкает к рабочему, и наоборот, посредством труда рабочий примыкает к природе, над которой он производит действия. Технический объект, помысленный и сконструированный человеком, не ограничивается только тем, чтобы создавать медиацию между человеком и природой; он есть устойчивое смешение человеческого и природного, содержит и то, и другое. Он придаёт своему человеческому содержанию структуру, подобную той, что обладают природные объекты, и позволяет делать вставку этой человеческой реальности в мир естественных причин и следствий. Отношение человека к природе уже не просто проживается и воплощается на практике смутным образом, но приобретает устойчивый и прочный статус, в силу которого оно становится упорядоченной реальностью, имеющей свои законы. Техническая деятельность, воздвигая мир технических объектов и обобщая объективную медиацию между человеком и природой, связывает человека с природой сообразно узам гораздо более богатым и точно определяемым, чем та специфическая реакция, каковой является коллективный труд. Обратимость человеческого в природное и природного в человеческое учреждается посредством технического схематизма. <…>
Именно трудовая парадигма побуждает считать технический объект утилитарным; сущностным определением технического объекта не является утилитарность: он есть то, что осуществляет заданную операцию, выполняет определённую функцию по заданной схеме. Но как раз по причине своей отделяемости он может быть использован как отдельное звено в цепи причин и следствий, не будучи затронутым тем, что происходит на обоих концах этой цепи. Технический объект может выполнять аналог труда, но он также может передавать информацию, не связанную с какой-либо производственной пользой. Технический объект характеризуется функционированием, а не трудом: ведь нет двух категорий технических объектов — одних, служащих утилитарным нуждам, и других, служащих познанию; любой технический может быть научным, и наоборот. Можно было бы назвать научным упрощённый объект, который служит только обучению: такой объект был бы менее совершенным, чем технический объект. Иерархическое различение между ручным и умственным трудом в мире технических объектов не отражено.
Стало быть, технический объект привносит категорию более широкую, чем труд: это операторное функционирование. Последнее предполагает, что основой технического объекта, условием его возможности является акт изобретения. Вместе с тем, изобретение — это не труд, оно не предполагает психосоматической медиации между природой и человеческим видом. Изобретение есть не только адаптивное и защитное поведение, это ментальная операция, ментальное функционирование, принадлежащее к тому же порядку, что и научное знание. Наука и техническое изобретение — одного уровня. Ментальная схема делает возможным изобретение и науку, она же позволяет использование технического объекта либо в промышленном ансамбле в качестве производительного, либо в качестве научного в экспериментальной сборке. Техническая мысль присутствует во всей технической деятельности, а техническая мысль принадлежит к тому же порядку, что изобретение: она может быть транслирована и даёт возможность соучастия.
Отсюда: над социальной общностью труда, за пределами интериндивидуальных отношений, которые не опираются на операторную деятельность, учреждается ментальный и практический универсум, в котором человеческие существа коммуницируют через то, что они изобретают. Технический объект, взятый в своей сущности, то есть такой, каким человек его изобрёл, помыслил, поволил и признал, становится опорой и символом этого отношения, которое мы хотели бы назвать трансиндивидуальным. Технический объект может быть прочитан как носитель определённой информации; если его лишь используют, эксплуатируют и, как следствие, порабощают, он уже не может нести никакой информации — подобно книге, употребляющейся как подкладка или подставка.

Перевод статьи полностью на новом сайте
#9 [Транслит]: вопрос о технике на новом сайте

презентации *démarche-книги М. Куртова в Петербурге

23 декабря в Anna Nova Art Gallery состоится лекция и презентация книги Михаила Куртова, вышедшей в серии *démarche «Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода» (Транслит, 2014).

Книга посвящена анализу эволюции абстракций в информатике — от понятий переменной и объекта до паттернов и онтологий, — совпадающей с эволюцией абстракций в философии и теологии. Графический пользовательский интерфейс, изобретенный в 1970-х гг., предстает как этап в развитии этих абстракций и, одновременно, компьютерной периферии. На основе метода культурных гомологий утверждается, что графический пользовательский интерфейс морфологически эквивалентен средневековой Церкви, а современное состояние дел в информатике подобно ситуации в поздней схоластике.

Тема лекции: "Интерфейс — это Церковь"

Михаил Куртов, философ, исследователь медиа и метамедиа, специалист по технотеологии. Автор книг «Между скукой и грезой. Аналитика киноопыта» (2012).

Вступительное слово редактора серии Павла Арсеньева и автора предисловияАлексея Гринбаума (Париж)

Начало в 19.00
Вход свободный

Книгу Михаила Куртова и другие издания серии *démarche можно приобрести в киоске галереи.

О серии *démarche

Авторов серии объединяет не только подчеркнутый интерес к теории и к условиям интеллектуального производства в целом, но и общая направленность хода мысли, способ действия, сопряженный, как правило, с учреждающей травмой институционального раскола, смещения, демарша.

«Политика формы» в их случае — или, шире, «письмо» — определяется критическим отношением к инфраструктуре идеологических аппаратов в той же мере, в какой критическая рефлексия за пределами или на границе поэзии/ литературы предполагает постоянную перепроверку своих собственных оснований и самокритику. Верная определенной политической и риторической традиции, такая позиция больше всего дорожит своей свободой от различных форм институционального принуждения, будь то административных или эпистемологических.

В серии *démarche вышли:

Александр Скидан. Тезисы к политизации искусстви и другие тексты (2014)
Александр Смулянский. К понятию акта высказывания (3 лекции семинара «Лакан-ликбез») (2014)

Готовятся к выпуску в серии:

Йоэль Регев. Коинсидентология: краткий трактат о методе
Александр Монтлевич. Безымянный и указательный. О роли местоимений в опыте непосредственной достоверности

http://www.annanova-gallery.ru/events/event/Genezis-graficheskogo-polzovatelskogo-interfejsa-K/
https://exchang.es/e/priezientatsiia-knighi-m-kurtova-v-sierii-d-marche
https://www.facebook.com/events/411996082310069/

К понятию акта высказывания: А. Смулянский о коммуникативной неудаче

На 16-й Международной ярмарке non/fiction состоится презентация книги философа Александра Смулянского, которая должна выйти в рамках теоретической серии *démarche, совместного проекта альманаха «Транслит» и «Свободного марксистского издательства». В данный момент идет кампания по сбору средств на выпуск книги. T&P публикуют отрывок из работы, посвященный коммуникативной неудаче, обусловленной принципиальным различием между актом высказывания и его содержанием, и пониманием этого различия в философии языка Джона Остина и работах французского философа и психоаналитика Жака Лакана.


Александр Смулянский

философ, ведущий семинара «Лакан-ликбез»

Исследование посвящено парадоксу, с которым сталкивается как теория, так и сам говорящий субъект, когда обнаруживается, что речь невозможно ни помыслить, ни анализировать, не признавая, что существует измерение, которое непосредственно в этой речи не обнаруживается, но при этом существенно сказывается на ее судьбе. Речь идет об измерении акта высказывания, на особую роль которого обратил внимание Ж.Лакан. Трудности и разночтения возникают уже потому, что на что-то подобное уже указывали и до Лакана, — причем в дисциплинах, для которых инстанция речи выступает непосредственным предметом их исследований. Речь идет о лингвистике и философии языка — сферах, с которыми Лакан если и пересекался, то только лишь для того, чтобы показать, как мало у его подхода с ними общего.

Размежевание, на котором Лакан временами настаивал, а временами оставлял его как «самоочевидное», возникает по вопросу того, что именно считать актом высказывания и каким образом обнаруживать его в речи. Здесь обнаруживается кардинальное разночтение — и это учитывая, что разработки возникли и развивались почти параллельно. Лакановский акт высказывания на самом деле отличен от инстанции акта, которую выделяет лингвистическая философия языка. Небольшим, но важным различием здесь обладают сами термины — теория высказывания, предложенная Дж.Остином, фигурирует под названием теория речевых актов, speech act theory. Лакан же использует термин l'énonciation, введенный ранее Э.Бенвенистом, который можно перевести как «акт высказывания».

С одной стороны, этот l'énonciation интересен тем, что он не размежевывается со speech act настолько кардинально, что перед нами появляется совершенно новое и неведомое понятие. Больше всего в версии Лакана это походит на нечто такое, что доводит до конца теоретическую мысль, на которую теория речевых актов лишь замахнулась. Тем не менее более подробный анализ показывает, что дело не в незавершенности начатого, а в препятствиях к дальнейшему продвижению, которые обнаруживаются с самого момента предъявления остиновской теории. Затруднение кроется уже в ее базовых допущения, из–за которых теория speech act устроена так, что никакой правки она претерпеть не может. Между двумя концепциями складываются отношения недоговоренного несогласия, не переходящего в соперничество лишь потому, что мысль Лакана резко уходит в сторону от выяснения каких бы то ни было отношений.

Тем не менее между подходами с самого начала была определенная близость. Неслучайно все иллюстрации, к которым прибегает Остин, крутятся возле того измерения, которое кровно волновало и Лакана. Речь идет об измерении неудачи — и в частности, неудачи самого высказывания. О том, что высказывание порой бывает удачным, Остин говорит также — хотя это всегда сопровождается оговорками. Действительно, порой случается, что, когда вы говорите любимой женщине «я беру тебя в жены», весь мир дышит такой благорасположенностью (я имею в виду расположенность социальную, выраженную в благосклонности и правомочности соответствующих представителей социального института), что эта женщина действительно в результате оказывается чем-то наподобие вашей жены. Все, разумеется, зависит от того, до какой степени пресловутые общественные структуры «верят» в самих себя, — другими словами, это вопрос идеологии, институты которой уже много десятилетий подвергаются непрерывной критике. Интересно, что и на этот классический для теории речевых актов пример Лакан в свое время уже представил контрпример, в котором подобная речь, имеющая перформативные замашки («ты моя жена», «ты мой президент»), располагается полностью в воображаемой плоскости.

Мысль же Остина движется в другом направлении. В основном его занимает именно вопрос силы, энергии акта высказывания, призванного реализовать речь и придать ей измерение действенности. В связи с этим его не может не тревожить то, что в большей части случаев пресловутая иллокутивная сила высказывания — та самая сила, которая, как предполагается, и позволяет вам совершить какое-то действие при помощи слов, — не срабатывает.

Если судить по заглавию, очень любопытно, что во все еще не закончившейся истории неустанного разоблачения в словесном шарлатанстве, которая захлестнула нас полностью, особенно на отечественной территории, центральному обвинению должен подлежать не Ж.Деррида, а именно тот, кто представлял вполне основательную и ответственную лингвистическую науку. Ирония заключается в том, что именно Остин в каком-то смысле более достоин того шутовского колпака, который критики то и дело напяливали на представителей так называемого постструктурализма. Измерение трюкачества здесь, если судить именно по заглавию, неизгладимо.Сразу следует сказать: невозможно не отнестись сегодня критически к безусловной ставке Остина на «силу» и «претворение в реальность», и, в конечном итоге, на измерение практики, с которым эта сила у него полностью ассоциируется. За его учением, прикрывающимся чисто лингвистическим подходом, на деле стоит мощная философская традиция, уже подвергавшаяся критике, начиная с Хайдеггера. Даже не углубляясь в эту область, стоит сказать пару слов и про обстоятельства появления самой этой книги — в частности, про ее заглавие. На русский оно переведено чрезвычайно конъюнктурно, то есть буквально так, чтобы сориентировать даже последнего студента, не читавшего работу: «Как производить действия при помощи слов». На самом деле интересно, что это не совсем соответствует собственно языковой действительности, в которой находился сам Остин, потому что на английском работа озаглавлена совершенно иначе — «How to Do Things with Words». «Как делать вещи…» — и вот здесь и начинается двусмысленность, потому что перевод «with» может быть эквивалентен, собственно, предлогу «by», который означает «при помощи», «посредством», «by means», но, с другой стороны, у «with» как у предлога «с» сохраняются отдельные значения творительного падежа, в котором вы производите действие с чем-то как таковым. То есть если переводить фразу чуть более смело и тенденциозно, то окажется, что Остин буквально собирается рассказывать нам о том, как выделывать всяческие штучки при помощи слов, — или даже с самими словами.

Так или иначе, именно в этой работе, где Остин пытается показать, что с помощью слов можно натворить очень много, он же большую часть времени отводит указанию на то, что, как правило, это — к счастью или же нет, — у субъекта не получается. Ничего такого с помощью слов вы не наделаете, если на это опять-таки не даст ратификацию соответствующее социальное окружение, которое должно будет иллокутивную силу вашего акта высказывания санкционировать и привести в действие. Здесь происходит то самое, что Лакан, пользуясь совершенно иным примерным рядом и опираясь на инстанцию, которой у Остина нет — на бессознательное, — называет «бессилием», изнанкой которого является «невозможное».

Разумеется, Остин так далеко не заходит — он просто указывает на то, что существуют парадоксальные ситуации, в которых вы произнесли все правильно, но что-то пошло не так и ваши слова не имеют нарекающей, учреждающей или какой-либо иной иллокутивной силы. То есть они так и не стали пресловутыми «перформативами» и тем самым являют собой коммуникативную неудачу. Никаких новых штук и событий при помощи слов вам произвести не удалось — вы только посмешили окружающих. У Остина есть, например, рассуждения о том, можно ли крестить вашу кошку, если вы считаете ее существом разумным и если святцы вам подсказывают, что именно это имя наиболее ей подходит. Примеров у него немало, но в этом измерении неудачи, которое так Остина и его последователей беспокоит, из вида пропало кое-что еще — а именно то, что вся эта теоретическая история со speech act была в некотором роде неудачей сама. Авторы ее явно намеревались революционным образом отделить акт высказывания от содержания, показав, что есть на уровне speech act что-то такое, что не совпадает именно с содержанием высказанного. Другими словами, цели у лингвистической теории были вполне лакановские — иное дело, что их невозможно было реализовать без целого ряда размежеваний с типичным представлением о речи, которые Лакан совершает в своих изысканиях.

То, что именно вычленение совершенно новой инстанции акта высказывания и было честолюбивой целью теории речевых актов, становится очевидным, исходя из дальнейшей судьбы этой теории на философском поле. Не случайно последняя приводит к авторам, которые показывают, как именно теория речевых актов (разумеется, к этому времени уже приправленная и улучшенная Л.Альтюссером, Дж.Батлер и другими) способна объяснить, например, механизм работы идеологии. Последняя, как мы сегодня знаем, производится именно на уровне речи, которую интеллектуал подвергает анализу с целью выявить то, что в ней осталось нераскрытым, хотя и оставило свой след, — буквально то, чего субъект сказать не хотел, но и полностью утаить не смог. В этом подходе остиновская схема почти полностью инвертируется и чрезвычайно сближается с лакановской. Если в остиновской теории речевых актов неудача постигает высказывание по той причине, что неудача постигает его акт, то пролакановское решение заключается совершенно в ином предположении: а именно в том, что причиной неудачи коммуникации как раз и становится действенная реальность акта высказывания, отличного от содержания речи.

Тем не менее даже этот подход не задействует все возможности, заложенные в лакановском анализе акта высказывания. Хотя его часто определяют именно как «аналитику акта высказывания» (таким его видит, например, С.Жижек), в сущности, перед нами все та же теория речевых актов — хотя и развитая со стороны вопроса о «неудаче коммуникации». Нет сомнений, что ее развитие внесло в критику дискурса, ставшую сегодня основным продуктом интеллектуала, довольно весомый вклад. Тем не менее здесь остается вопрос: одна ли и та же это процедура — недоверие к содержанию высказывания и выход на уровень акта? Я полагаю, что нет, — и лакановское размышление подтверждает, что этого радикально недостаточно. Именно здесь и находится предел развития так называемой критической мысли и присущего ей «подозрения дискурса». Мой основной тезис заключается в том, что подозрение содержания речи и анализ возможно присущих ее субъекту «намерений», еще не выводит на уровень акта высказывания.

Предел критическому анализу дискурса как раз и состоит в том, что, если мы говорим о speech act, о субъекте акта высказывания — именно в рамках лингвистической теории, — то у нас никоим образом не получается его оторвать от содержания. Для этого просто нет никаких теоретических условий. Даже в более-менее развитых, теоретически продвинутых работах, где субъект акта («le sujet de l'énonciation») не совпадает с субъектом сказанного («le sujet de l'énoncé»), — то есть в работах, в которых как будто бы лакановское различие между актом и содержанием усваивают и начинают им активно пользоваться для собственной критической деятельности, — даже в этих работах поддерживается заблуждение, согласно которому для того, чтобы произвести акт высказывания, вам достаточно просто высказаться. На уровне, который можно наблюдать, пользуясь органами чувств, нет никакого различия между вашим речением и тем, что критик-интерпретатор потом вычленяет в виде акта высказывания. Этот недостаток различительности напрямую восходит именно к Остину, и именно его я считаю самой базовой проблемой современной философии языка. Этот недостаток укоренен в ней столь прочно, что даже при попытках критически задействовать лакановское учение об акте оно не позволяет исследователям прорваться к тому, что из лакановского подхода можно было бы извлечь, если бы у нас была хотя бы тень честолюбивого желания продвинуться дальше.

http://theoryandpractice.ru/posts/9929-act-of-speech

Презентация книги «К понятию акта высказывания» пройдет 29 ноября, в пятом зале Зоны семинаров «Альянса», в 13.00.

http://theoryandpractice.ru/posts/9912-nonfiction16

буквальность / прозрачность высказывания

Опубликована видео-запись предыдущего семинара.
Collapse )

Следующий семинар "Прагматика художественного дискурса" состоится 17 июля и предложит к обсуждению два доклада.

1000464_10151750662639396_1808096032_nАлександр Монтлевич "Буквальный смысл"
Что такое «буквальный смысл»? Если обращаясь ко смыслу, к его логике, мы всегда обнаруживаем своего рода «перенос», благодаря чему можно утверждать, что мы всегда говорим в «переносном смысле», то буквальность переносит нас именно к самой очевидности. Если вся речь, все многообразие языковых игр – от большой литературы до профанной болтовни – подразумевают действие метафоры и метонимии, то «дискурс буквального» схлопывает лежащие в основании метафоры и метонимии расстояния, переносы. Буквальность выражает саму непосредственную достоверность, с анализа которой начинается «Феноменология духа». Но что, если буквальный смысл – это не уничтожение расстояния, что если буквальный смысл, напротив, – самый далекий? О каких первичных процессах мы должны говорить в отношении к дискурсу буквальности?

Павел Арсеньев "Прозрачность и cамообращенность и высказывания"
Подобно судьбе знака, высказывание обречено на колебание между прозрачностью и самообращенностью (рефлексивностью). Если слишком сосредоточиться на нем самом, то оно утрачивает свою референциальную функцию, перестает представлять реальность и обнаруживает себя в качестве самоценного ее фрагмента. Однако модель, предлагаемая Франсуа Реканати, реконструирует постулаты классической философии знака, связывая репрезентативные потенции языка с его рефлексивностью, т.е. с наличием не только мыслимого, но и акта мышления (декартовское «je pense»), не только фиксируемых фактов, но и самого факта фиксации, не только содержания, но и акта высказывания. Так потенциальная самообращенность языка уживается с его актуальной референциальностью.
После аналитическо-позитивистского объявления войны психологизму, содержание мысли или высказывания начинает предшествовать субъекту и существовать независимо от контекста, как Америка – Колубму. Субъектность и вообще зависимость содержания мысли/высказывания от акта переоткрывается только т.н. «новым анализом» после войны. Только после преодоления фобии рефлексивности внутри самой аналитической философии, высказывание начинает мыслиться как дискурсивное событие или речевой акт (при том всегда определенного типа), а его содержание существенным образом начинает зависеть от акта высказывания и его контекста. Такая рефлексивность уже не считается затемняющей, но напротив – уточняющей модальность, в которой высказывается содержание. Металингвистичность больше не мешает говорить о «внелингвистическом мире», не подвешивает референциальную функцию, но наоборот, максимально опрокидывает высказывания в реальную ситуацию общения.

Филологический факультет СПбГУ (Университетская наб, 11), аудитория 188
Начало в 19.00

Беньямин - Шолем: история одной дружбы



Гершом Шолем (1897-1982), философ, историк религии, написал воспоминания об одном из самых ярких мыслителей последнего столетия, своем ближайшем друге Вальтере Беньямине (1892-1940). Лучшая из существующих биографий Беньямина охватывает обсуждение широчайшего круга проблем философии, эстетики и левого движения, разворачивающееся на фоне прихода фашизма к власти. Перед нами не просто интеллектуальная биография Вальтера Беньямина и не только рассказ о том, как Гершом Шолем хотел сделать Беньямина Шолемом, а Беньямин остался самим собой. Это вполне педантичный рассказ друга, оказавшегося великим ученым, о друге, который стал великим философом. Собранный по частям и упорядоченный хронологически дневник, который вместе с автором вело само время. (Иван Болдырев)

Участники: Давид Рифф (критик), Александр Скидан (поэт, критик переводчик), Йоэль Регев (философ) и другие говорят о взаимоотношениях Гершома Шолема и Вальтера Беньямина в преддверье выхода русского перевода книги Г. Шолема «Вальтер Беньямин — история одной дружбы» (Grundrisse, 2014).
Обсуждение организовано проектом «Эшколот» (http://www.eshkolot.ru) совместно с Центром авангарда Еврейского музея (http://www.jewish-museum.ru/ru/pages/...) и издательством Grundrisse (http://grundrisse.ru/). Москва, 13.04.2014.

поэзия против философии

12 февраля на Факультете свободных искусств и наук СПбГУ состоится очередное заседание семинара «Литература как опыт и проблема» (руководители А. Аствацатуров, Ф. Двинятин, С. Фокин)

В программе: философско-поэтический коллоквиум «Поэзия против философии: памяти А.Т. Драгомощенко»
Участвуют: В. Аристов, К. Корчагин, В. Лапицкий, Е. Петровская, Н. Савченкова, В. Савчук, А. Скидан, а также З. Драгомощенко

В завершение коллоквиума поэтические чтения с участием П. Арсеньева, Дм. Голынко, А. Горбуновой, Дм. Григорьева, Н. Сафонова, Д. Суховей

Галерная 58-60, аудитория 152
Начало в 16.30

автоматическое письмо ногами под воздействием спиртного

Журнал «Неприкосновенный Запас» (редактор Илья Калинин) в 82 номере публикует большую подборку материалов о ситуационистах, их истории, их философии и их влиянии на современный мир

Анри Лефевр (1901–1991) был ровесником Жака Лакана (1901–1981), однако пути их разошлись едва ли не диаметрально. В конце XX века Лакан станет королем светской буржуазной мысли, доведя практику психоанализа до высокого напряжения и дельфийского глубокомыслия. Лефевр тем временем покинет Коммунистическую партию через редко используемый выход влево. Лакан стремился обрести достоинство, присущее статусу философа; Лефевр вытолкал философию на улицы. Лефевр достиг наибольшего влияния в пламенные 1960-е, но Лакан затмит его в пришедшие им на смену долгие темные десятилетия.

Если у психоанализа и есть какая-либо неизменная цель, то она состоит в том, чтобы превратить буржуазную жизнь в нечто захватывающе интересное – хотя бы для тех, кто эту жизнь ведет. О том, что это форма буржуазной мысли, свидетельствует статус реального у Лакана. Реальное – всегда нечто ужасное, бесформенное, лишенное закона; реальное – то, от чего сознание должно быть экранировано посредством символического порядка, но чему удается, тем не менее, проскользнуть непрошенным гостем в сознание. Это современный вариант змей, с которыми, по мнению Йорна, приходится неустанно сражаться аполлонической мысли. Для правящего класса, которому символическое традиционно принадлежит, оно сохраняет порядок – порядок, сдерживающий самостийную активность природы и труда, которым порой совместными усилиями удается пробиться сквозь трещины аполлонической формы.

У Лефевра реальное – отправная точка для действия, а не источник страха. Это понимание приходит к нему, когда он плывет против течения, когда тело его работает на голой жажде жизни. «Реальное можно постичь и оценить только через потенциальность». С границами реальности сталкиваешься в попытке преобразования повседневности. <...> И для Лакана, и для Лефевра объектом исследования, в известном смысле, всегда остается повседневность, однако у Лефевра само исследование есть ступень в проекте ее преобразования.

Лефевр начинает со следующего наблюдения: ведущие стратеги развитого капитализма признали бесплодность попыток удержать такие колонии, как Алжир, и предложили взамен стратегию колонизации повседневности. Повседневность, ранее находившаяся вне сферы капиталистических общественных отношений, стала новой площадкой для процесса коммодификации и одновременно для его оспаривания. Повседневность, даже в виде товара, вырисовывается как серия моментов – моментов работы, но так же и моментов игры, любви, отдыха, отправления правосудия, борьбы, – каждый из которых нацелен на абсолютную реализацию определенной возможности.  

«Знать повседневность – значит стремиться преобразовать ее». Знание – это стратегия, понятия суть ее тактические приемы, а предназначена она для обнаружения возможностей, скрытых в повседневности. 

Повседневное пересекается с тем, что Мартин Хайдеггер (1899–1976) называет онтическим. Однако вместо того, чтобы отбросить ее в пользу более фундаментальной онтологии, Лефевр пытается отнестись к тривиальным и вроде бы поверхностным аспектам повседневности всерьез. «Философия либо бессмысленна, либо она является отправной точкой для преобразования нефилософской реальности, при всей ее тривиальности и банальности». Его проект состоит в преодолении внутренней ограниченности философии и повседневности. «Повседневность – философское понятие и вне философии понято быть не может… Она не является продуктом чистой философии, но есть результат философской мысли, обращенной к не-философскому, и основное ее достижение – в этом самопреодолении».



Психогеографический «дрейф» – это автоматическое письмо ногами под воздействием спиртного. Ситуации, возникающие в ходе психодрейфа, обладают для ситуациониста бóльшей творческой значимостью, чем создание собственно предметов искусства, которое он стремится преодолеть как устарелую и ограниченную форму выражения, переходя к непосредственно жизнетворчеству. В своей книге под красноречивым названием «Художники без произведений. Я предпочел бы не» Жан-Ив Жуанэ относит дрейф к авангардистским проявлениям «проживаемой совместно эстетики повседневности».

«Транслит» vs. «Опустошитель»

13 февраля в клубе «Книги и кофе» (наб Макарова, 10) состоится вечер-дискуссия с участием редколлегий двух независимых изданий. C каждой стороны будут прочитаны несколько характерных для каждого из журналов художественных текстов. От каждой из сторон со своими репликами выступят поэты, критики, философы, чтобы задать задел для дискуссии.
 
Затем состоится собственно дискуссия, ключевыми словами которой будут:
- Сопротивление литературе или сопротивление в литературе
- Модернистский гедонизм vs авангардисткая аскеза
- Отношение к "папиной литературе": отрицание, освоение, преодоление
- Политическое искусство vs артистическая социопатия



Участвуют:
члены редакционная коллегия «Опустошителя»: Вадим Климов, Маргарита Кривченко, видеорежиссер, автор и петербургский представитель журнала Александр Донов, философ Аркадий Гатов

участники редсовета «Транслит»: поэт и критик, редактор журнала Павел Арсеньев, философ и исследователь критической мысли Александр Смулянский, поэт, критик и исследователь Дмитрий Голынко-Вольфсон, литературовед Сергей Ермаков.

Начало в 19.00

аудио-подкасты

Поскольку у семинара "Прагматика художественного дискурса" пока нет своего журнала, мы рады представить в редакционном блоге "Транслит" несколько последних обновлений
подкаст-ленты этого семинара. В ней кроме записей собственных заседаний выкладывается аудио-документация наиболее значительных гуманитарных мероприятий Петербурга.

Доклад Игоря П. Смирнова (Констанц, Германия) на семинаре "Филологическое исследование Кино-текста" на филфаке СПбГУ  / 27 сентября
Кино-текст в рамках философии и теории медиальности: медиадискурсивность, pictorial turn, кинооптика литературы. Обсуждение книги: И.П. Смирнов "Видеоряд: Историческая семантика кино" (СПб.: Петрополис, 2009).


Лекция Михаила Гронаса в рамках проекта "Высшая школа" в "Порядке слов" / 5 октября
Наизусть. О мнемоническом бытовании стиха.

Лекция Жака Бувресса в рамках программы "Критика социальных и гуманитарных наук" на факультете свободных искусств и наук СПбГУ / 7 октября
Литература, истина и познаниеЖак Бувресс считается одним из крупнейших философов науки, языка и познания во Франции и лучшим специалистом по логическому позитивизму и философии Витгенштейна. Его работы (более 30 трудов) относятся к области философии науки и затрагивают такие темы, как восприятие, значение, понятие системы в философии, анализируют связь литературы и философии, роль прессы в распространении и искажении философской и научной мысли.